Тонда покосился на него все с тем же недоверчивым прищуром.

— В бане ночевать будешь, — сказал он. — В доме тебя не оставлю.

— В бане так в бане, — ответил черт. — Я черт простой, как скажут — так и сделаю.

Он подмигнул Касе и уставился на окно.

Ставни были закрыты. Может, черт сквозь них видел что-то — или чуял, от того сидел, навострившись, как любопытный пес.

Кася вспомнила, как он был псом, как лаял на Богдана и как страшно рычал, и ее передернуло.

— Ладно, Катаржина. Я обещал тебе, что поговорим, — сказал Тонда, наконец. — Готова? Или повременим?

— Готова, — прошептала Кася.

Она хотела сказать это громче, увереннее, но голос не слушался ее: получилось робко, как у глупенькой скромницы, прячущей глаза, чтобы кто не подумал о ней плохо.

— Готова, — сказала она еще раз и закашлялась.

— Вот, голосок-то прорезался! — хихикнул Демьян.

— А ты бы помолчал, — строго сказал Тонда.

И Демьян поднял перед собой руки, мол, понял, понял, молчу. Лицо он при этом скривил недовольно и снова Касе подмигнул.

— Умер твой Богдан плохой смертью, — сказал Тонда. — А те, кто плохой смертью умирают, если не похоронить по-правильному, превращаются знаешь, в кого?

Кася знала — от бабушки слышала, что если не прожит путь земной, если умер кто до сроку — убил быт, сам с собой что сотворил или колдовством промышлял — то будет по миру мертвым ходить, пока срок его не выйдет.

— Знаю, — сказала Кася. — В заложного мертвеца.

И подумала: Богуслава, наверное, куда больше знала, чем рассказывала, и все эти баечки ее, все сказочки — они были не просто игрой, щекотным страхом для любимой внучки, которая просила на ночь рассказать что. И была бы Кася умнее, может, запомнила бы больше.

Тонда кивнул:

— Правильно, в заложного. А если дури много или в колдовстве замешан был, то и в упыря, как твой Богдан.

— Это почему же, — спросила Кася. — Он упырем стал?

— Черт его знает, Кася, не могу сказать, — ответил Тонда.

— А черт и не знает, — хохотнув, сказал Демьян, и колдун посмотрел на него зло.

— Может, проклял кто, может, колдовством твой Богдан баловался, — сказал Тонда. — Может, связался с кем-то сильным и злым и тот его упырем сделал. Мы того пока не можем сказать, сейчас другое важно, — он вздохнул, набрал воздуха, как перед прыжком, и снова объяснять начал: — Мертвецу ходячему все равно, кого поймал — того и сожрал, если только не тревожили его в посмертии или если не держит кто-то. А Богдан, видишь, — Тонда голову наклонил, на Касю посмотрел пристально: — Нашел тебя и в родительском доме, и сюда пришел. Значит, Кася, ты для него — особенная.

Кася вздрогнула.

— А на кой ляд ему она нужна? — спросил Демьян. — Мало ли девок на свете?

Тонда ему не ответил, все на Касю смотрел. С грустью будто бы, будто бы жалел, но сделать ничего не мог.

— Может, хочет утащить, выпить и упырицей своей сделать. Вдруг, одиноко ему ходить и пить кровь людскую, — сказал он. — Может, кажется ему, что она его от проклятия спасет и к жизни вернет. Одно ясно: держишь ты его, Кася, и держишь крепче матери, раз не к ней, а к тебе идет. Что, говоришь, не обещала ему ничего?

— Н-нет, — ответила Кася.

— Может, с подружками гаданиями баловалась или ворожбой? — Тонда наклонил голову набок, глядя на Касю, прищурился. — Если ты ведьма, баловство могло настоящей привязкой обернуться.

— Нет, — сказала Кася тверже. — Только гадала год назад. Сапожок кидала и в него попала.

— Суженого, значит, пришибла, — рассмеялся черт.

Тонда тоже дернул уголком губ, но сдержал смех.

— Может, может, и оно, — он почесал бороду — и под подбородком, там, где была отметина. — А не загадывала что на него?

— Нет, — снова ответила Кася. Она перебирала в памяти все, что было с Богданом связано. — По осени свечи ставила святому Христофору, чтобы сберег.

— Христофору, значит, — вздохнул Тонда.

— Так, может, он сам решил, что она ему в невесты обещалась? — спросил Демьян. — Раз свечки ставила.

— Может, может, — снова пробормотал Тонда. — Все быть может. Колдовство — наука точная, но не всегда.

Он, казалось, задумался глубоко и не знал, что делать. Смотрел на Касю, на печь, на поделки свои, кривил губы, постукивал пальцами по столу.

— Ага, чтобы точно узнать, это самого Богдана спрашивать надо, — хохотнул черт.

— Ну так поди и спроси, — сказал колдун.

— А чего я-то сразу? — чуть не вскочил черт.

— Может, Ждана его ко мне привязала? — спросила Кася.

— Нет, — сказал вдруг Демьян, забыв про начавшуюся перепалку.

— А ты откуда знаешь? — покосился на него Тонда.

Демьян расплылся в улыбке — на мальчишеском лице она смотрелась чужеродно, страшно.

— А я спроси-ил, — сказал он. — Ух, как спросил.

Глаза его блеснули огнем.

— Я и за Богуславу Кирилловну спросил. Так спросил, что Жданка-ведьма долго теперь сорочий клюв из дома не высунет! И прислужничка ее подрал, как следует, паскудника такого! Будет знать, как моим людям вредить!

Кася снова вздрогнула, почему-то подумав о том, как именно он мог спрашивать. Было ей жалко Ждану — и все равно, зашевелилось будто бы в душе что-то темное, злое, гадкое. Что-то, что думало, мол, так ей и надо, сорочьей ведьме, пусть бы все ее зубы жемчужные черт повыбивал!

От этих мыслей стало и страшно, и мерзко от самой себя. Начнешь так думать — и ничем не лучше Жданы сделаешься!

— Да и незачем ей, — добавил черт — уже не так злобно. — Жданка у вас в городке сидит и жирует, а Богдан твой помер в чужой земле. Не в ведьме дело, а в тебе, Кася. Может, дарил тебе что?

— Бусину алую, — кивнула Кася.

— Она у тебя с собой? — спросил Тонда. — Долго ее носила?

Кася провела рукой по шее и покачала головой, нет, мол, не с собой. Цепочка с иконкой слетела с нее ночью, когда Демьян перенес их сюда, а бусину Кася… А бусину Кася в шкатулке хранила, боялась потерять. И не надевала почти, так, летом немного.

— Я его вернуться просила, — выдохнула Кася. — Когда прощались. Не знала, что сказать, и сказала, мол, возвращайся. А что еще было делать?! Он так смотрел, будто любит без меры. Обещал, что как вернется — замуж позовет.

Колдун и черт переглянулись.

Демьян хмыкнул ехидно.

Тонда лишь покачал головой.

— Может, Катаржина, в этом и дело, — сказал он. — Ты просила вернуться, он и вернулся. Думает, что ты его любишь и что он тебя любит, вот он за тобой и ходит, от любви мается, с собой зовет…

Кася подумала про мертвого Богдана у озера, про холод, идущий от него, про слова его страшные. Про каплю крови тоже подумала.

— Так разве ж любовь это? — спросила она горько. — Страх это, а не любовь. Боль страшная, голод безмерный, тоска темная.

Тонда посмотрел на нее как-то по-новому, будто бы разглядел в Касе кого-то другого.

— Верно, Катаржина, — кивнул он. — Тоска темная, голод безмерный — это то, что от любви осталось, когда сердце в могиле сгнило, — Тонда усмехнулся, тоже горько. — Злость и боль, тоска и голод — удел мертвеца. И то, что он любил прежде, он хочет забрать с собой в темноту, а тех, кого любил, сожрать. Потому к тебе идет.

Тонда вздохнул и взял в руку деревянного волчка.

— Даже если и осталось в нем прежнее, человеческое, мертвый голод будет расти, — сказал он. — Хорошо, что ты понимаешь: уже не Богдан это. А то, знаешь, бывало, что в мертвеце родных видели, ждали их, тосковали — и мертвецы являлись. Ничем хорошим это не заканчивалось, — он поднял на Касю взгляд, посмотрел пристально. — Злая сила — любовь, хуже иной волшбы.

Кася не знала, что ответить. Демьян тоже притих, даже сжался весь, в сторону колдуна не смотрел — взгляд его бегал по всей избе, с печи — на ставни, со ставень — на потолок, с потолка — на полати.

— Что же мне делать? — спросила Кася. — Бежать и прятаться? Сколько он за мной ходить будет: пока я не умру или пока не истлеет весь?!