Касе эта маета не была знакома и потому слова Казимира ее не тронули. Вот то, как он по Тишеньке плакал — тронуло, а это — нет, никак не отозвалось.

— Нечисть тоже бывает разная, — продолжил Казимир. — Она не добрая и не злая, как будто бы… Одни с людьми в мире живут и благоволят, даже когда пакостничают, а другие — вредят, обманывают, губят. Вон в углу скребется, слышишь? Это сторожок амбарный, напугать может, если обидишь, мешки погрызть, но лихого человека отведет и пожар… — Казимир сглотнул и шумно выдохнул. — Но те, с кем колдуны сговариваются о могуществе, кого берут на услужение, хитры, изворотливы и злонравны. Одни мяском человечьим балуются, жертв требуют. Другие — охотники за душой, душегубители, черти, и вот эти, Кася, страшнее всего. Можно с ними сладить, можно обмануть и душу свою сберечь если не в целости, то хоть не с расколотой остаться, но природа людская… — он вздохнул и замолчал, потому что силы снова закончились.

Но природа людская, продолжила Кася мысленно, такова, что где власть и сила — там соблазн: захватить, присвоить, перешагнуть, обмануть и даже убить! Отец Павел про то говорил, когда о грехах рассказывал. Не черти соблазняют: где тонко, там и ломается, где прогнил человек — там и уступит он себе, а потом на чертей валить будет, что попутали его, сбили с пути.

Кася поежилась, но не от холода, а от страха, от неопределенности, от всего того, что с ней случилось. В углу снова зашуршало, пробежало вдоль стены: Кася теперь точно знала, что не крыса, что-то маленькое, юркое, с большой кудлатой башкой и на двух ножках.

А Казимир снова говорить начал, Кася прослушала, пока за амбарным сторожком следила.

— …нового чуют, как собаки дичь. Рождается колдун или ведьма, получает силу в наследство — так те к нему являются сами, предлагают помощь, служить обещают. Им от того своя выгода, душенька человеческая, будут они делать, что колдун велит, а сами потихоньку душу его есть, по кусочку откусывать, пока всего не сожрут или пока тот от них не откупится кем-то другим. Могут и добро творить, и помогать, и защищать даже, но за то плату все равно потребуют.

Был он похож не на колдуна — на несчастного старика, сходящего с ума, и потому болтающего себе под нос всякую чушь. Кася уже не прислушивалась — не могла вынести этого потока чужих слов, безумия мира, повернувшегося к ней этой своей стороной, колдовской и темной, зыбкой, как болотная тропка. Что-то коснулось Касиной ноги под юбками, прижалось, как щенок, дрожа, обхватило ногу.

И от того стало почему-то тепло. Тепло — и свободно.

— Господин Казимир… — Кася подняла взгляд и потерла друг о друга ладони.

Тот замолчал и тоже на нее посмотрел.

— Ты же в пожаре том был, правильно?

Казимир кивнул.

— Вы же в метель ушли, в храме решили переночевать, — продолжи ла Кася. — А тот загорелся. Но ты выбраться смог, значит, значит… — она смотрела на него, а он засмущался, спрятал взгляд, поник будто бы. Кася сощурилась: — Пожертвовал кем-то, чтобы спастись? Всеми, что ли, пожертвовал?

Казимир забормотал что-то, развел руками, зашмыгал носом. Было не разглядеть, но Кася поняла, что он плачет. Ей и самой горько стало и грустно.

Его друзья-странники погибли, Тиша погибла, а он живой вон. Их ли жизнями он свою выкупил, сложилось ли так само, а все равно Казимиру от того больно и тяжело.

— А откуда ты узнал? Ну, про меня и про тетку Ждану…

— Так Жданка меня приютила, — ответил он гнусаво. — Спасла, значит. И хвасталась потом, мол, нашла себе преемницу. Все мне рассказала! Я и решил…

— Решил в благодарность ей меня отвадить? Или умаслить, чтобы сама к ней прибежала в учение проситься?

Кася сама удивилась тому, как остро и зло прозвучал ее голос. Будто хлестнула, ударила прутом наотмашь.

У нее самой выступили слезы, злые, горячие. Кася горделиво выпрямилась и задрала нос.

— Так скажи ей, что не пойду я к ней в ученицы! Поеду в монастырь, покаюсь в том, что у нечисти помощи просила, если надо — буду отмаливать…

— А жених твой мертвый за тобой пойдет и заберет тебя прежде, чем ты в монастырь доедешь! — ответил Казимир и вмиг из безумного старика стал тем собой, который Касе нравился. — Нет, Катаржина, я Жданку хорошо знаю, она меня-то не просто так спасла, да и пожар, боюсь, как бы не ее сорочьих лап дело, как и черная та ниточка, что силу и жизнь из меня тянула. Такая, как Ждана, рядом с другой ведьмой не уживется: будет за тобой ходить, пока не сгубит или на свою сторону не сманит, чтобы самой питаться и прислужника своего кормить. Игнат-то ее давно в земле, это черт-слуга на месте мужа сидит.

Кася поморщилась и сказала:

— Но ведь с бабушкой-то как-то жила…

— И явилась к ней, будто знала, когда та умрет! — выкрикнул Казимир и закашлялся.

Кася вспомнила, как Ждана носила Богуславе травки от болезни, как недоверчиво смотрела не нее Желна, забирая горшочек с лекарством. Как стало бабушке сначала лучше — а потом она умерла, выгнав из дома верную служанку.

Пообещала Ждане свою силу отдать? А та подсуетилась и сделала так, чтобы забрать эту силу поскорее — у мертвой.

— Было у Богуславы, чем со Жданой сладить, — вздохнул Казимир. — Спросить бы у нее…

Кася хотела сказать, что не у кого теперь спросить, но у ноги запищало, а Казимир посчитал что-то на пальцах и вдруг охнул.

— А ведь можно спросить-то! — воскликнул он радостно. — Можно попросить о помощи! Кася, Кася! Слушай сюда и запоминай, что делать! Спасем мы тебя и от Жданы, а, может, и от мертвого жениха!

Кася отстранилась, вскочила на ноги, но ее держали за юбку и не пускали, не Казимир — а то маленькое, невидимое, что к ноге жалось.

— С чего это помогать мне рвешься? — резко спросила она, смахивая слезы. — Может, выгоду с того имеешь тоже?

Казимир, казалось, растерялся. Он ответил не сразу, долго дышал, судорожно хватая воздух, бормотал что-то, искал слова:

— Так я это… Я ж того… Я… Ты же помогла мне, Кася, — сказал он, наконец. — От смерти страшной спасла, отвела проклятие. За такое плата должна быть соразмерная, а то маяться душе моей в посмертии. Слушай, значит, иди домой — и вот, что сделай.

И он сказал ей, что делать и о чем говорить.

Тело бабушки осталось в ее доме, лежало на столе, омытое и убранное. Печь топили накануне старушки-помощницы, которые готовили Богуславу к последнему пути, намывали дом, расставляли свечи. Зеркало наверху, в спальне завесили полотенцем. Тепло не до конца вышло из дома, но Кася чувствовала страшный, нечеловеческий холод. Пахло хвойным маслом, отгоняющим запах тлена, травяным дымом, воском и ладаном. И еще было тихо — жуткая, лютая тишина. Неправильная.

Будто затаилось что-то и ждет.

Кася погасила все лучины на светце и взяла одну из свечей, которые дала ей матушка. Свечей должно было хватить до утра, если Кася и правда будет читать над бабушкой, но пока ей нужна только одна. Лампадка из красного стекла, висевшая в углу с иконами, едва теплилась, хотя масла в ней было вдоволь. Печальные лики святых смотрели на Касю с живой тревогой. Белоглазая Серафина-мученица, бабушкина покровительница, казалась Касе мертвой.

Лампаду тоже стоило погасить. Казимир велел оставить один-единственный огонек.

Наверху заворочался и кашлянул отец. Кася вздрогнула, взяла с лавки старый семейный псалтырь и положила его на край стола. Было боязно до щекотки у горла, до холодного кома в животе, боязно и горько. Но раз взялась — выполняй.

Когда она пришла домой после разговора с Казимиром, ее, конечно, уже начали искать. От наблюдательной Софьи не укрылось, что с дочерью что-то не то, что она что-то скрывает, и Кася, вытирая рукавом льющиеся из глаз слезы, призналась, что видела ночью сон, что пришла во сне к ней Богуслава и просила внучку читать над ней хотя бы одну ночь.

Как же легко было лгать! Как же тяжело было чувствовать себя лгуньей!

Кася подошла к углу у печи, задернутому лоскутной занавесочкой, и тихонько позвала: