Кася схватилась за эту нить — крепкая, не поддалась, только натянулась и зазвенела.

Где-то там, значит, куда конец нити уходил, ее перехватили покрепче, потянули сильнее. Казимир захрипел, вытянул шею, глаз его, единственный, стал круглым — и правда, филин.

— Кровь… — прохрипел он. — Горячей кровью…

И замолк, закатив глаз.

Кася сняла рукавицу и коснулась нити проклятия голыми пальцами. Ледяная, ух, кости ломит! И острая — только дотронулась, а на коже кровь выступила, впиталась в ледяную черноту.

И тогда Кася поняла, что делать.

— Истлей! — приказала она и провела пальцем вдоль нити. Так, чтобы кровушкой мазнуть, чтобы та проникла в плетение проклятия, разъела изнутри.

Нить начала рваться, как гнилая веревка, которую слишком сильно натянули: распалась на волокна, растрепалась вся, расползлась, дрогнула в последний раз, зазвенела дальним отголоском — и исчезла во тьме со свистом.

Кто-то охнул там, с другой стороны, и Кася охнула тоже, вытерла кровь с подбородка — ах, как закапало из носу, ужас! — и сползла на снег, тяжело дыша.

Казимир лежал рядом, тихий, но живой.

У Каси был ключ от черного хода отцовской лавки. Они прошмыгнули туда с Казимиром, спрятались в амбарчике, среди мешков и коробов. Кася нашла подсохший хлеб, оставшийся еще с допраздничных дней, солонину и бутыль кваса. Еда была полежалая, но Казимир накинулся на нее так, будто перед ним поставили угощение с княжеского стола. Жевал он, правда, медленно, болезненно морщился, виновато улыбался.

Гость сидел на плотно сбитом ящике, что там в ящике было — Кася не знала, Сама она опустилась на тюки с тканями, сжалась вся, ногу к ноге приставила и потирала колени ладонями. Вслушивалась в сумрачную тишину амбарчика: не зашелестит ли опять крыса-не крыса, большая такая, не высунется ли, вдруг, в этот раз Кася разглядит, кто это был?

За стенами изредка проходил кто-то — было слышно из-за ставень.

— Благодарю, хозяюшка, — сказал Казимир и отставил квас в сторону. — За милосердие и угощение. И за помощь, — многозначительно добавил он.

Кася неловко пожала плечами и отвела взгляд. Она все еще не понимала, что и как она сделала, почему это случилось. Но смертью от Казимира перестало тянуть.

— Чего ты к Жданке не пошла-то? — спросил вдруг Казимир. — Я ж знаю, что она звала.

Кася посмотрела на него, сощурилась:

— Горе у меня в семье, не до тетки Жданы сейчас.

Сказала — как отрезала.

— А она-то тебя ищет, — Казимир покачал головой. — Сороки по всему городу шмыгают, высматривают Катаржину-свет. Что, замечала, небось?

Кася поерзала, схватилась за полы своего тулупчика, вздохнула.

— Замечала, — нехотя призналась она.

— Ученица Жданке нужна, раз не досталась сама сила. Хочет молодую ведьму взять под крылышко и воспитать под себя, — он усмехнулся. — Чтобы была у нее в услужении, чтобы было с кем долю темную разделить. — Казимир сощурился, посмотрел на Касю выжидающе и понял, что она ничего не понимает. — Что, Кася, не знаешь, что ли, что как ведьмы учениц берут?

— Не знаю, — ответила Кася. — Я, господи Казимир, вообще в ведьм не верю… не верила. Сказочки все это были.

Побасенки бабушкины, чтобы боялось сладко, чтобы щекотно было душе: вот оно страшное, ведьмы, черти, мертвецы да русалки, а на деле нет их, оттого и страх такой — не настоящий, не как сейчас.

— Сказочки, — рассмеялся Казимир и тут же закашлялся, харкнул себе в рукав, перевел дух, потому что кашель отнял у него силы. — Ну, раз не знаешь, Кася, то расскажу тебе, — сказал он, наконец.

Казимир устроился поудобнее, осмотрелся, принюхался будто. Тоже крысу высматривал, что ли?

Кася знала, что дома ждут, что Софья, Ясна и батюшка волнуются, может быть, уже ищут ее. Понимала, что придется придумывать ложь — да что далеко ходить, скажет, что дернуло ее лавку проверить, показалось, что дверь открыта, мало ли, кто в суматохе после пожара решил замки посбивать с чужих складов.

Но еще Кася понимала, что опять не к кому ей пойти с новой своей бедой, а значит — стоит Казимира послушать. Вот как про сорок сказал он — так сразу и поняла, что будет слушать.

У Каси дрожали руки, подергивались колени, комок в горле стоял, но развернуться и уйти, прогнать Казимира, было страшнее. Кася понимала, что не стало пути назад, когда она черную нить увидела и оборвала ее ценой собственной крови. Кто бы ни сидел там, с другой стороны этой нити, он, должно быть, зол, и Касю найдет. Услужил дядька Казимир, конечно, но что сделано — то сделано.

Казимир тем временем сказал:

— Колдовская сила, госпожа Катаржина, не из пустоты берется. Не из воздуха. Ее человеку дают… кхм, дают, в общем. Как бы взаймы.

— Кто дает? — спросила Кася.

— Знамо кто, — ответил Казимир свистящим шепотом и снова прислушался. — Не одни же люди в мире обитают.

В углу зашелестело, заскреблось, захихикало — и смолкло, стоило Казимиру сказать что-то на незнакомом Касе языке.

— В бога-то веришь, госпожа Катаржина?

— Верю. А что?

— Ну, раз в бога веришь, значит, и в чертей верить должна. В домовых духов и в лесных, в русалок-утопленниц и в оборотней-волколаков. Или я не прав?

Кася, которая до недавнего ни во что из этого по-правде не верила, только хотела верить там, где захватывали ее бабушкины и Агнешкины россказни, горько усмехнулась. Казимир горечи не распознал.

— Что, и не гадала ни разу?

— Почему же, гадала, — ответила она. — В шутку гадала, любопытно было и весело. Только батюшка мой говорит, что в бога верить надо, а суеверничать не следует.

— Толковый у тебя батюшка, Кася, но не прав он. Хотя, может, и прав в чем-то… — Казимир задумчиво почесал под повязкой, болезненно сморщился и зашипел, ойкнул. — Против злого колдовства знаешь, что наипервейшее и наивернейшее средство?

— Что?

— Чистая совесть и ясный ум, — Казимир снова кашлянул. — Когда человек себе не врет и на авось не надеется, не дает себя напугать или спутать, тогда никакая волшба ему вреда не причинит. Но мы о другом.

Покашливая и время от времени замолкая, чтобы продышаться — а дыхание у Казимира было тяжелым и хриплым, почти как у Богуславы перед смертью, — он рассказал ей о том, что ведьмы и колдуны свои силы не от бога получают, не благо то — чаще проклятье. Некоторые умеют его на пользу оборачивать, некоторые просто живут, как могут — вон, Богуслава так жила, никто же не знал, что ведьма она, кроме Жданы и, может, отца Павла, потому что священники, особенно старые, в таких вещах сведущи и могут помочь, если человек за свою душу боится.

А колдовство человеческую душу трогает. Темная, злая волшба от души по кусочку откалывает, пока не остается от человека пустой сосуд: становится он безразличным ко всему, жестоким, холодным, ни радости в нем нет, ни горя, ни любви, только ненависть одна, зависть к живущим и страшный, страшный голод.

Умрет такой колдун — и станет еретником, будет ходить по миру, зло творить, пока не упокоит его кто молитвой или заклятием.

— А можно жить и колдовать взаймы, — сказал Казимир. — Вместо своей души чужими платить. Брать ученика раз в три года, раз в год, на время, в общем, и не свою, а его душу растрачивать. Если только ученик тебя сам не перехитрит. Но смертушка за каждым придет, а там, говорят, куда она уводит, нет колдунам-злыдням ни прощения, ни искупления.

— А ты, господин Казимир, добрый или злой колдун? — спросила Кася.

Помнила она, о чем он говорил с Жданой тогда вечером. Как она советовала ему ученика взять, ношу разделить. Откупиться, значит, чужой душой.

Уж не за тем ли Ждана саму Касю звала?

Казимир рассмеялся, запрокинув голову, и закашлялся от смеха. Когда прокашлялся — сказал:

— Я, Кася, колдун жалкий. Сначала не хватило духу зла не делать, на соблазны силы не вестись, а потом, когда понял, что меня ждет, не смог черту переступить, вот и хожу с половиной души, маюсь.