Кася покрутила в руках край скатерти, опустила взгляд. Вспомнилась отчего-то дорога сквозь заснеженное поле, та, которая убегала к лесу, терялась в нем. Вот так и судьба, подумала Кася, как эта дорога, бежит и теряется неведомо где.

И хочется бежать по ней, или ехать на санях, чтобы бубенцы и холод кусал за щеки. И страшно — тут-то, у родительского очага, теплее, спокойнее. Будто и не меняется ничего.

Только вот… только вот идет год, за ним другой, пройдет третий — узнает ли Кася родной дом?

Уедет Маржана, уедет Мила — что будет?

— Кася, ты чего? — Мила тронула ее за руку.

Кася поняла, что все смотрят на нее обеспокоенно, будто на больную.

— Что такое?

— Сидела — как спала, но глаза открыты, — сказала Софья. — Кася, что случилось?

— А, — ответила Кася и улыбнулась. — Так. Задумалась.

Вечером она уговорила Милу сходить с ней к околице. Мила фыркала, набивала себе цену — ей-то, наверное, хотелось к подружкам на посиделки, танцевать и шутить над парнями. Кася висла у сестры на руке, обещала отдать ей серьги, которые отец подарил на позапрошлые именины, они Миле нравились и она их часто выпрашивала поносить.

— Целые серьги, чтобы я с тобой гулять к околице сходила? — Мила удивилась. — Вот дурная!

— Ну надо мне!

— А одна что не сходишь?

И правда — можно же одной! Но Касе от одной мысли становилось почему-то холодно.

— Что там за тайна, Касенька? — Мила сощурила глаза, учуяла что-то, что сестра от нее скрывала — как лисица вся вытянулась, повела носом. — Ну-ка…

— Ладно, — Кася решилась. — Так уж и быть. Пойдешь — расскажу, как вчера с Богданом на мост ходила!

Милу уговаривать больше не пришлось.

Кася ей рассказала, конечно, но не все. Про бусину сказала, но не про поцелуи.

Поля лежали в тумане, виднелись скошенные снопы сена и уже уложенные скирды. В небо то тут, то там поднимались черные точки — грачи или вороны, налетели на землю, ищут, чем бы пообедать. Кася смотрела на дорогу, темнеющую между полей, дышала глубоко, чувствуя, как пахнет землей и дымом, и думала о том, что все будет хорошо.

Томаш построил своей матери хороший дом, крепкий, хоть и небольшой, одной Богуславе и двум ее служанкам достаточно. Стоял он не далеко и не близко: ровно столько, сколько нужно, чтобы никто не упрекнул Томаша в неуважении к родительской чести, ровно столько, сколько нужно, чтобы Богуслава не чувствовала себя одинокой. Ровно столько, сколько нужно, чтобы Софья оставалась хозяйкой в собственном доме.

Что там между ними случилось, между бабушкой и матушкой, Кася не знала. То было до того, как родилась она и даже до рождения Милы, но Кася, любившая одинаково и Софью, и Богуславу, мучилась порой от этого зазора, от острой неприязни между ними.

Маржана шла к бабушке с очевидной неохотой, долго собирала узелок с подарками, долго возилась — и это она-то, у которой все всегда решалось быстрее, чем успеваешь моргнуть. Спрашивала у Милы, какую ленту лучше повязать, расчесывала волосы нарочито медленно, переплетала косу трижды, в общем — тянула время и казалась при том не то задумчивой, не то встревоженной.

— Ты чего это? — спросила у нее Кася.

Она-то давно собралась и сидела на лавке, постукивая по полу каблуком от нетерпения.

Из окна тянуло прохладой и горьковатым запахом скошенной травы.

— Ничего, — ответила Маржана. — Дорогу из волос оставила.

То есть — пропустила прядь, пока заплеталась. Только вот Кася сидела позади сестрицы и видела, что ничего она не пропустила.

— Давай я тебя заплету?

Маржана не стала отказываться.

Они вышли, когда солнце уже высоко поднялось. Было ясно — и не скажешь, что недавно только стоял над Старореченском неприятный, липкий туман, от которого Софья маялась головной болью и пила свои травы. Такой и должна быть погода во время жатвы: ясной, сухой, чуть прохладной — до осенних холодов еще далеко, но они уже чувствуются по утрам, и ветер другой, и воздух пахнет иначе.

До бабушки дошли быстро, Кася что-то болтала, Маржана кивала и улыбалась, качала головой, но смотрела все время куда-то в сторону. У ворот Богуславы их встретила Желна, старшая бабушкина помощница, одинокая вдова, сын которой работал на Томаша. Она обняла Маржану, погладила Касю по голове, улыбнулась — и пригласила их в дом.

Внутри было темно, густо пахло ладаном и свечным воском, травами и тем запахом, который заводится в доме, где есть старик.

— Госпожа Богуслава отдыхает, — сказала Желна тихо. Голос у нее был мягкий, воркующий. — Посидите пока.

Она поднялась наверх, ступая мягко, почти нелышно.

Кася с Маржаной сели на лавку.

Дом был чистым, прибранным, казался даже пустым. В нем жили — но жили так тихо, что эта жизнь не нарушала покоя выбеленных занавесок и скатерок, не звучала веселыми разговорами, смехом и песнями. На столе, прибранном, хоть сейчас обед накрывай, вся утварь была прикрыта вышитыми полотенцами.

Раньше, в детстве, Кася бывала у бабушки часто, особенно летом. В доме Богуславы было будто прохладнее, чем у Томаша, и даже страшный полуденный зной не проникал сюда. И зимой, пока сестры ходили на святочные вечерки, куда младших если и брали, то с неохотой, Кася сидела у бабушки, рукодельничала или слушала, как Богуслава с другими старухами говорят о призраках, чертях и о временах былых. Потом, конечно, Кася выросла, и к Богуславе вот так, запросто, стала ходить реже.

А Маржана так вовсе бабушку то ли не любила, то ли боялась. Что-то у них случилось тогда, задолго до Касиного рождения, но о том молчали все трое: и Маржана, и Софья, и Богуслава.

Кася протянула руку и погладила пальцы сестры.

Маржана сидела с прямой спиной, строгая такая, хмурая, прижимала к себе узелок, кусала губы и думала о чем-то своем.

Ни слова они друг другу не сказали, пока сидели, а потом Желна спустилась:

— Идите, госпожа Маржана.

Кася хотела тоже пойти, но сестра ее остановила:

— Бабушка, наверное, устала, — сказала она тихим голосом. Таким, что и не поймешь, печаль в нем или холод звучит. — Не хочу утомлять ее болтовней. Подожди меня здесь, Кася.

И, не смотря на Желну, поднялась по ступеням.

Кася со вздохом опустилась на лавку.

— Ох, госпожа Катаржина, — засуетилась Желна. — Может, маковых лепешек хотите? Вы любите, я знаю!

Кася улыбнулась:

— Спасибо, я не откажусь!

Но даже маковые лепешки не слишком помогли: на душе все равно было тягостно, муторно как-то. Кася ела, болтала о чем-то своем, рассказывала Желне новости, а сама нет-нет, да поглядывала наверх.

Что ж такое с Маржанкой-то?

— Жених у нашей Маржаны, небось, красивый? — Желна тоже посмотрела на лестницу.

— Красивый, — согласилась Кася. — И богатый. И заботливый. Говорят, в Торжке уже дом устроил, только вот свадьбы и ждет.

Кася все ей выдала: и когда свадьба, и что будут здесь праздновать, а потом в Торжок поедут, и что она тоже собирается, и что пришла Маржана к Богуславе как раз по этому делу, узнать, как бабушка, готова ли.

Желна слушала, подперев ладонью подбородок, кивала, охала, ахала и все подкладывала маленькие сладкие лепешки и подливала Касе отвара из трав и свежих лесных ягод.

— А тебя-то когда сосватают, Касенька?

— Когда-нибудь сосватают, — отмахнулась Кася. — Сначала Милу, потом меня.

— Ох, и быстро же вы растете, детки, — Желна грустно вздохнула. — Вот такой крошечкой Маржаночку помню, а сейчас уже крылья расправила, вот-вот улетит!

Когда наверху стукнула дверь и раздались шаги, они обе замолчали, резко, будто их окрикнули. Маржана спускалась, бледная, уже без узелка. Приняла, значит, бабушка подарки.

Желна поднялась навстречу:

— Маржаночка, может, с нами посидишь?

— Нет, тетка Желна, — Маржана покачала головой. — Дел много у нас. Пойдем, Кася.

Кася увидела, как Желна сразу погрустнела, ссутулилась, опустила руки на передник.