— Да пожа… — договорить он не успел, потому что Кася набралась смелости — и поцеловала его в губы.

Она раньше не целовалась никогда и было это неловко, мокро и все же приятно. И мурашки по спине бежали, и мир вокруг будто бы взял — и перестал существовать со всеми его звездами, ручьем, ночной птицей в кустах и шелестом камышей. Ладони Богдана лежали у Каси на талии, жарко от них было — что от печки нагретой.

Касе казалось, что она все никак не распробует, что же в этом такого — в поцелуях тайком, а потом что-то щекотно коснулось ее босой стопы — и Кася, взвизгнув, отпрянула от Богдана.

Под мостом раздался еле слышный всплеск.

— Ты чего? — удивленно выдохнул он. — Кася? Что случилось?

Это веточка. Это просто веточка, растущая из ручья. Вон, колышется в сумерках, дрянь такая. Умела бы смеяться — смеялась бы над ними.

Руки все равно дрожали и ноги были — как тесто. Кася села назад и, по-дурному посмеиваясь, потянулась за башмаками.

— Ветка камышовая, — сказала она Богдану. — По ноге мазнула, а я испугалась, как дура. Пойду я, а то искать будут.

— Давай провожу!

Вечер был прохладный, свежий, с легким ветерком, хороший вечер конца лета. Пахло спелыми яблоками — в садах Старореченская уже зрел урожай, печным дымом, скошенным сеном, древесиной — кто-то решил сладить новенький пристрой, приготовил бревна. Под ногами сначала вилась узкая тропка, высокая трава щекоталась и кололась, а потом начался настил, а с ним — богатые улицы, высокие заборы, за которыми стояли крепкие дома.

Тут-то Кася и сказала Богдану, что дальше дойдет одна.

— Что, боишься, подружки увидят тебя со мной и от зависти лопнут?

— Нет, — Кася покачала головой.

— Матушка строгая наругает? — понял Богдан и признался полушутливо: — Сам твоей матушки боюсь.

Они поцеловались еще раз, потом еще, а потом Кася вырвалась и убежала к дому. Губам было щекотно, а на душе — как-то по-особенному легко. Петь хотелось или прыгать.

Собаки заворчали, когда она проскользнула в калиточку, зашевелились, но никто не залаял — чуяли, что своя. Дом казался спящим, ни огонька не горело. В матушкиной горнице ставни были закрыты, видимо, Софье было слишком холодно. На кухне трепетала легкая занавесь, от мух.

Кася прислушалась — тишина.

Спят что ли все?

Может, ее ищут, волнуются? Нет, тогда бы везде переполох стоял. Да и Мила не раз возвращалась поздно с посиделок или гуляний, а Кася сказала, что будет с ней. Сестра еще хмыкнула, понимающе бровями повела и палец к губам приложила: не выдаст, значит.

Большая дверь была закрыта. Кася шмыгнула, таясь, как мышка, на задний двор — там стояли скамьи, хлев, амбары, и через сенник можно было пройти в дом.

На крыльце сенника сидела Маржана. То есть, сначала было не понятно, кто сидит, Кася даже испугаться успела, что кто-то чужой пробрался во двор, но Маржана пошевелилась, подняла голову, поправила на плечах светлый платок — и даже в сумерках, уже совсем густых, можно было различить лицо.

— Ой, — сказала Кася и остановилась.

— Ах, Кася, — пробормотала сестра ласково. — Садись рядышком.

Кася опустилась на ступени, старые, гладкие, потемневшие от времени, с наростами мха в углах.

— Ты чего здесь?

— Не спится, — Маржана зевнула. — Весь день дремала с дороги, а ночью заворочалась, не смогла уснуть. Вышла воздухом подышать, послушать, как у нас вечером тихо. Не то, что в Торжке… А ты чего так поздно?

— Я с Милой гуляла…

— Так Мила уже давно как пришла, — Маржана обернулась к ней. — Пробралась тихонько, пока матушка не видела, и спать легла. Я думала, ты рядом с ней спишь.

Касю бросило в жар. Нет, никто не стал бы ругать ее за то, что она гуляла, хотя и про Богдана говорить не стоило, но вот вранье матушка не простит.

— Так я оторвалась от них, к реке ходила.

— Одна?!

— Одна…

— Кася, — Маржана будто стряхнула с себя ту полудрему, в которой она сидела до того, и стала строгой старшей сестрой. — Кася, ночью одна к реке…

— Так здесь же недалеко, — отмахнулась Кася. — И город у нас тихий. Духота такая стояла, а сегодня, вон, хорошо, прохладно, вот я и сходила свежесть вдохнуть. Не хотела сплетни слушать!

Сочинялось легко, как дышалось, Кася сама не заметила, что ее понесло. И про реку рассказала, и про то, как там рыба плещется, и как птицы поют, и что никого не встретила, и устала гулять, спать хочется страшно! Даже зевнула, чтобы звучало правдиво, хотя какой там сон — сердце от собственного вранья в груди колотилось бешено.

— Да, вечер хороший, — пробормотала Маржана.

Не ясно было, поверила она Касе или нет, но Кася решила, что поверила.

И прильнула к сестре, положила подбородок ей на плечо.

— Маржа-аночка, — протянула Кася. — А ты покажешь, что тебе жених подарил?

— А покажу!

— А расскажешь, что видела?

— Расскажу! — Маржана наклонилась к ней — голова к голове, и пахнет матушкиным маслом для волос сильно. — Что же ты тогда вечера не дождалась, убежала, такая любопытная?

— Так ты спала весь день! А я еще к отцу бегала! Он-то пришел?

— Пришел, — Маржана вздохнула. — Пойдем-ка спать, Кася. Завтра дел много. Бабушку еще навестить надо бы. Сходишь со мной к ней?

— Схожу!

Они поднялись с крыльца и отряхнулись, взялись за руки.

Бусина Богдана скользнула за ворот, холодная, как маленькая льдинка, обожгла кожу. Кася едва не ойкнула и подумала, что надо подарок как-то спрятать, чтобы не рассказывать, откуда он у нее.

Она посмотрела на небо, сизое, темное и тихо вошла в дом.

Бусина оказалась красной, как спелая, даже переспелая вишня. Как густая капля крови, как багровые угли в глубине очага. Кася повертела ее, посмотрела сквозь стекло на солнышко — и спрятала подарок в шкатулку. Потом придумает, что с ней сделать. Может, будет на шее носить, может — приколет булавкой к вороту.

Хороший подарок, хитрый. Красивый — чтоб девичье сердце дрогнуло. Но не такой, чтобы после него идти к родителям девушки. Не серебряные серьги, и не браслет с камушками, и не кольцо, просто бусина — вроде тех детских бус, которые Кася подарила березам.

Кася закрыла шкатулку — и все мысли о Богдане прогнала. Много чести о нем думать!

Весь день они с Милой вились вокруг Маржаны, слушали, спрашивали сами. Кася разобрала шелковые нитки, которые сестра привезла с собой с ярмарки, поохала, рассматривая дорогую ткань и шерстяное сукно — из них Маржана хотела сшить себе платье, в котором будет ходить первую зиму своего замужества.

К обеду вернулся отец — он казался усталым, но улыбался. В столовой собрались все вместе, и снова говорили, обсуждали новости, делились друг с другом тем, что произошло.

Свадьбу Маржаны договорились сыграть после того, как закончатся первые работы в полях. Жених приедет сюда, в Старореченск, три дня отгуляют здесь — потом уедут гулять в Торжке, и вся семья тоже туда поедет.

— Только бабушку нужно спросить, — Маржана бросила взгляд на Софью. — Согласится ли она так далеко ехать.

— Вот завтра и спросишь, — Софья сидела справа от мужа, прямая и строгая.

Кася слушала, как Маржана рассказывает о доме, там, в Торжке, новом, красивом, крепком. С широкой лестницей, с большим двором, со слюдяными окнами и искусной резьбой. Якуб еще не все там устроил, но уже сейчас можно было жить, и Маржана с предвкушением говорила о том, какие у нее будут занавески, какие половички, мечтала, как будет обживать этот дом.

Хорошая из нее выйдет хозяйка.

Отцовский взгляд, внимательный и строгий, скользнул по Касе и той показалось, что Томаш про них с Богданом все знает. Знает — и не одобряет.

— Теперь Миле нужно жениха найти, — сказал отец весело.

Смотрел он все равно на Касю.

— Чтобы тоже богатого только, — отозвалась Мила. — И веселого. С веселым-то лучше.

Отдадут Милу — Касина очередь придет.

А что тогда будет? Никому неведомо.