— Спасибо, тетка Желна, за угощение! — сказала Кася и подошла, чтобы обнять служанку. — Я бы еще посидела. Может, зайду на днях?
— Заходи, заходи, деточка, — пробормотала Желна рассеянно. — И ты, госпожа Маржана, заходи.
— Зайду, если придется.
Они вышли за дверь и Кася на миг ослепла: таким ярким показался ей солнечный свет после сумрачного бабушкиного дома. Желна проводила их до ворот, молчаливая и грустная, даже не сказала ничего на прощание.
— Что за дела у нас? — спросила Кася, когда они отошли от ворот. — Срочные и важные?
— Срочные и важные, — ответила Маржана, не глядя на нее. — Занавесочки в новый дом шить пора.
— А что бабушка? Придет на свадьбу? Поедет в Торжок?
На бледных щеках Маржаны выступили красные пятна.
— Придет, если в здравии будет. А вот поехать никуда не поедет, далеко ей. Подарок мне обещала сделать, чтобы замужем хорошо жилось.
Сказала она про подарок так, что Касе показалось, будто бабушкино обещание Маржану напугало.
— А что за подарок?
— Знала бы я… — почти процедила Маржана, и Касе расхотелось донимать ее вопросами.
И зачем сестра ее с собой звала тогда, раз так теперь отвечает? Или затем и звала, что боялась идти к бабушке, а с Касей и веселее, и не так страшно? Обида горло жжет, но проглотить ее можно, и Кася уговорила Маржану прогуляться, раз погода хорошая.
— А с шитьем я тебе помогу!
— Тебя к шитью подпускать близко нельзя, — проворчала Маржана, но к реке спуститься согласилась и даже повеселела будто.
Река была по-летнему еще синей, но берег за ней уже выцветал, как ткань, пролежавшая на солнце месяц по недосмотру дурного приказчика. Скоро вода потемнеет, станет будто бы глубже, нальется грозовым сизым цветом, вспыхнут огнем деревья, почернеют поля, а трава высохнет и поникнет.
А потом все скроется под снегом и льдом на долгие месяцы. И тогда будет веселье, румяные закаты, катания на санях, щеки, красные от мороза, долгие вечера с подругами…
Кася подумала, что осенью Маржана уже уедет — и в носу защипало.
Она на ходу обняла сестру, уткнулась носом ей в плечо и всхлипнула.
— Касенька, ты чего…
Кася хотела ответить, что грустно стало от мысли, как скоро они разлучатся и как далеко друг от друга окажутся, но не успела.
Их догнал Богдан. Догнал и встал напротив, в новом кафтане, с обстриженной красиво бородой, в шапке синей набекрень — и сияющий, как медная сковорода на ярмарочном прилавке.
— Здравствуйте, госпожа Маржана! — радостно сказал он. — И госпожа Катаржина!
— Здравствуй, Богдан, — отозвалась Маржана и почему-то сжала Касину руку — не ладонь, а там, где рукав запястье обхватывал.
Как детей за ручку ловят, чтобы в толпе не потерялись.
— Иду и вижу — не дочки ли господина Томаша идут? А и правда они! Гуляете, наверное?
— Домой уже идем, — ответила Маржана.
Кася удивленно на нее посмотрела — только что же к реке спустились и уже домой?
— Так, может, я провожу? Мне как раз в ту сторону надо.
— А разве в лавке у тебя дел нет? — спросила Маржана холодно. — Слышала, батюшка мой сегодня там весь день собирался сидеть, готовиться к осенинам.
— Так он меня отпустил до матушки моей сбегать, пообедать.
Богдан улыбался широко, но чудилось Касе в этой улыбке что-то незнакомое, наглое такое, едва ли не злое. Будто был у них с Маржаной спор — и все еще его не решили.
— Вот, значит, как… — пробормотала Маржана. — Так дом Оксаны и вовсе в другой стороне.
— А я крюк сделаю, погода хорошая, — он бросил взгляд на Касю и подмигнул. — Проверю заодно, что никто по дороге собственность господина не украдет.
Маржана вспыхнула и зло сверкнула глазами.
— Иди своей дорогой, Богдан, — сказала она голосом Софьи. — А мы своей пойдем. О девичьих делах поболтаем с дорогой моей сестрицей. А если пристанет кто, сам знаешь, как тяжела рука у дочерей Томаша. Вон, одна на тебе шрам оставила, так я второй добавлю.
Кася опешила, Богдан тоже удивился — аж отпрянул. На лице его мелькнула злость, улыбка стерлась.
— Понял вас, госпожа Маржана, — сказал Богдан сквозь зубы. — Ну, хорошего дня тогда!
Он приподнял шапку и быстро ушел куда-то в сторону.
Маржана смотрела ему вслед, сжимая Касино запястье так, что было больно.
— Маржана! — прошипела Кася, выворачивая руку. — Ты что творишь? Это же Богдан!
— И что? — Маржана обернулась к ней — злая, как черт, бледная, только губы будто в землянике измазаны.
— Он… — Кася запнулась: не говорить же, что она с Богданом гуляет. — Он же отцовский работник. Ну, проводил бы…
— Видеть его не желаю! — вскинулась Маржана зло, а потом сощурилась, глядя на сестру, будто бы догадалась: — А ты что же, часто ему позволяешь себя провожать, Касенька? Неужто гулять с ним начала? Ах, так вот, с кем ты тогда была, когда поздно вернулась.
— Да, гуляла! — выкрикнула Кася сестре в лицо. Щеки обожгло гневным румянцем. — На мосту с ним сидели! А что, нельзя? Я ж не замуж за него собралась, а так…
— Кася, — Маржана схватила ее за плечи и казалась уже не злой — просто взволнованной, будто боялась за Касю. — Касенька, — зашептала она яростно. — Он картежник, Кася, игрок! Якуб его поймал, пока мы в Торжке были, подослал своего человека, пока Богдан в кабаке сидел, хвастал, что работа у него богатая. Кася, карты хуже вина, злее разум дурят!
Кася замерла и почувствовала, как лицо горит и как стали вдруг ноги слабыми, а голова закружилась, мысли в ней перепутались.
— Что…
— Думаешь, новый кафтан ему отец пожаловал? А Оксане платья? А сапоги новые? Нет, Кася, отец ему хорошо платит, но не так, чтобы и на платья, и на вино хватало. Он за тем, видать, и пришел, чтобы скрыть от матери, где деньги берет. Если бы не Якуб, наверное, и не узнали бы так скоро… — Маржана помрачнела. — И неизвестно, какая беда случилась бы.
— Да разве же…
Касе хотелось спросить: да разве же может так быть? Вдруг они напутали что? Не так поняли, не за то приняли. Ну, сунулся один раз парень в карты, а потом понял, что не его это, и… Да что бы она понимала!
— Кася, если бы один раз то было, мы бы поняли, хотя отец строг, конечно, — Маржана отстранилась, но руки сестрицы не отпустила. — Сделал бы выговор, пожурил бы, ты знаешь. Так нет, все идет к тому, что он Богдана прогонит…
И она рассказала, пока тянула Касю к дому, как Якуб подослал к Богдану своего человека, и когда Богдан проиграл ему новый кафтан, тот дал ему в долг, чтобы отыгрался. И чем дальше она говорила, тем больше казалось Касе, что сердце ее покрылось льдом — и треснуло, разбилось в осколки, и не было у нее больше сердца.
II
С той поры Кася Богдана не видела и с ним не говорила. Не до того было, чтобы его искать, а он не спешил на глаза попадаться. Не караулил ее у дома Агнеши. Не встречался ей на улицах. Не попадался на рынке. Кася разок видела Оксану с двумя дочерьми, поздоровалась с ней и получила неловкий ответ. Оксана виновато потупилась, будто сжалась вся, схватила дочерей и сбежала, сославшись на то, что младшенькая болеет и работы по осени много, пора бы уже домой. Некогда ей с Касей разговаривать.
И Касе некогда. Кася все с Маржанкой ходит по делам невестиным, а если не с Маржанкой — то при матушке, занята, ни минуты свободной нет.
Ночи стали холоднее и в глубине их пряталась настоящая, густая темнота.
Урожай собрали, и поля вокруг Старореченска опустели. Деревья начали желтеть. После дождливого лета было много грибов. Старики говорили, что грибной год — к большой беде, молодые смеялись и вспоминали былое, когда грибы были — а беды не случилось, а дети несли и несли из леса тяжелые корзины. В городе пахло сушеными грибами даже сильнее, чем хлебом по утрам.
Небо тоже стало другим, опустилось ниже как будто бы, и по небу пролетали клином птицы. Иногда ночью, засыпая рядом с Милой, Кася слышала сквозь сон этих птиц, их крики, гомон, и, казалось ей, шелест крыльев, свист ветра там, в вышине. Касе снилось порой, что она сама превратилась в птицу, что ее крылья, пестрые, как бы совиные, упруго сминают воздух. Сердце уходило вниз. В груди становилось щекотно, будто бы поднимаясь все выше и выше, над городом, над рекой, над полями, охватывая их взглядом своих новых, птичьих, всевидящих глаз, Кася вбирала в себя весь мир, и грудь распирало от чувства, которому не было имени, но которое было прекраснее всего на свете.
