Софья снова вздохнула.
— Нет, Кася, не считается. Богдан… — она помолчала немного. Кася видела, как матушкины губы шевелятся, будто бы она что-то говорит сама для себя. — Богдан толковый парень. Работящий и с головой на плечах. Томаш им доволен, но… — она снова замолчала. Думала о чем-то, что не хотела говорить. — Ты бы за него замуж пошла, если бы позвал?
Кася оторопела.
Нет, она знала, что рано или поздно отец сговорится о ее замужестве. И знала, что сговор этот он сделает, слушая саму Касю — за неприятного не отдаст, позволит, как Маржанке, к жениху присмотреться. Но у Каси даже на примете никого не было, не думала она о том никогда. Вот только Богдан появился — и глаза его зеленущие. Но замуж за него?
— Не знаю, — честно сказала она. — А вы бы отдали?
— Нет, — коротко ответила Софья. — Ты не пара ему, Катаржина, и сама это отлично знаешь.
— Значит, не пошла бы, — Кася пожала плечами, хотя казалось ей, что в животе что-то холодное зашевелилось.
И руки дрожали.
— Что, совсем-совсем не пошла бы? — хитро переспросила матушка. — А если бы колечко красивое подарил? И смотрел бы ласково?
— А толку в тех колечках и в глазах зеленых? Ходит за мной — пусть ходит, подойдет ближе — так я знаю, как и чем огреть, чтобы ходилку отбило, — Кася сама удивилась, как это вырвалось.
Может, хотелось ей, чтобы матушка услышала это? Чтобы поняла, что Кася — не из тех девиц, которые трепет душевный ставят выше голоса разума и родительской мудрости? И русалка вспомнилась, дурная утопленница.
— Мне нравится Богдан, — сказала Кася тихо. — Но, матушка, не ты ли нас так воспитала, чтобы мы почитали бога, родителей и о себе не забывали, а остальным не позволяли впереди прочего становиться? Вот я и помню. И не дам глупому сердцу забыться.
— Вот думала я, что у меня Маржанка такая одна, — прошептала Софья, обнимая дочь. — А ты туда же, Катаржина. Выросла на чью-то погибель умной слишком. Бедный, бедный Богдан!
— Чего это он бедный? — спросила Кася, вдыхая горьковатый запах трав от матушкиных волос.
Свеча почти догорела, выплеснулась, растеклась восковая лужица на деревянном столе. И за окном заря стала тонкой-тонкой полоской.
— А вдруг сам влюбился? Прикипел к тебе сердцем, а ты вот такая вот. Не девка, а камень, ни разбить, ни сдвинуть. Пнешь — только ногу сломаешь. Намучается он с тобой, помяни мое слово.
— И пусть, — прошептала Кася в ответ. — Сам виноват.
И улыбнулась, вспомнив, как Богдан на нее смотрел сегодня.
II
Священник в храме, куда ходила Касина семья, был старым, ехидным и многое прихожанам прощал. На те же девичьи гадания он смотрел, как на игру. Только, говорил отец Павел, играя — думать надо, как бы не заиграться и не оказаться посмешищем.
— Что крестьянкам впрок, девицам вроде вас поперек горла встанет, — ворчал он и щурился хитро. — Но раз душа просит, а дурного в том, чего она просит, нет, не нужно душе отказывать. Бог нас для радости создал.
Отец Павел яро не выносил пьянства, лжи и картежничества. Доставалось от него и мужьям, решившим поколачивать домашних, и зарвавшимся сплетницам, и драчунам, и неразумным девкам.
Свой приход отец Павел знал хорошо, и правда — как любящий, пусть и строгий отец. Он смягчал нрав Богуславы, который с возрастом портился даже быстрее, чем зрение, он же крестил всех трех дочерей Томаша. Софья порой пила с отцом Павлом чай. Вера ее бабушки, матери ее матери, знатной южанки, приехавшей за мужем глубоко на север, требовала личной исповеди, и пусть Софья принадлежала другой вере, поговорить со священником по душам помогало ей.
В Старореченске было несколько церквей, а в Торжке и того больше. Когда умер старый Василий, бедняцкий поп, как говорила про него Богуслава, вместо него приехал отец Федор. Вот они с отцом Павлом не сошлись никак.
Отец Федор был молод, худ, как жердь, с жидкой темной бороденкой. Жена его, Санна, похожила на святую с иконы, такая же строгая, бледная, с постным лицом великомученицы. Ходила она в строгом платье, с покрытой темным платком головой, молчала и не улыбалась. Но те, кто ходил в храм у окраины, поговаривали, что во время служения Санна на всех смотрит из угла так, что глаза едва не светятся, как у духа нечистого. Грехи ищет, наверное, высматривает, кто неправильно молится, неправильно себя святым знамением осеняет.
Санну не любили, отца Федора побаивались, но не уважали.
Когда на Купалу собралась молодежь гулять, были слышны недовольные шепотки. И у молодых, и у старых.
— А поп-то наш, гляди, смелый такой, вздумал музыку запрещать!
— Что, и к тебе ходил?
— Марику мою поймал на улице и давай ей говорить, что плясать у костра — грешно.
— А к девкам на улице приставать не грешно что ли?
— Марика очи опустила, говорит “да, отец Федор, буду плясать от костра подальше”, он и обиделся!
— На службе еще брехал, как пес, остановиться не мог…
— … все говорил, что от черта, тьфу, не к ночи…
— Не упомянут!
— От дурного духа все это, нельзя! В домового верить нельзя, в колдовство нельзя, обереги носить нельзя, праздники нельзя… и пляски!
— Что, и веселиться нельзя?
— Нельзя! Надо как его попадья ходить, будто кислого молока глотнула.
— Да ладно вам, сплетницы! Может, он добра желает?
— Боится, что парни сговорятся и побьют его за церковью. Чтобы не лез, куда не надо!
— Вот не думала я, а скажу: скучаю по старику отцу Василию! Золотой был мужик, хоть и вредный очень!
* * *
Томаш уехал по делам в Торжок, смотреть, как жених Маржаны дом обустроил. Маржана поехала с ним, Богдан — тоже. Отправились на возах, с лошадьми, не по реке. В Торжке шла летняя ярмарка, Софья попросила привезти ей бисер, Маржана знала, какой, а еще кружева и угощение. Мила бегала по дому и щебетала о новых лентах и ткани на теплое платье, а Кася вздыхала и не знала, что хочет.
В этом году Софья впервые разрешила ей пойти к купальным кострам за городом, и Кася надеялась, что встретится там с Богданом, а вон как вышло.
И не обидишься ни на кого. Толку обижаться?
А было все же обидно.
Кася все равно пошла, вместе с Милой и Агнешей. После обеда она возилась с венком, чтобы красиво было, вплетала в него и сныть, и ромашки, и васильки, и найденный мышиный горошек, даже из матушкиного садика с травами стащила пару веточек. И полынь нашла, так, на всякий случай.
Потому что полынь, рассказывала бабушка Богуслава, отгоняет любую нечисть.
День выдался знойным, суетным, полным тягучего ожидания. Шло все мирно, но будто бы не так. То ли отсутствие хозяина и старшей из сестер отдавалось в доме непривычной пустотой, то ли жгла Касино сердце обида на то, что и Богдан со всеми уехал. То ли был это страх перед новизной: раньше-то Кася на ночные гуляния не ходила, вот и боязно. У костров разные люди будут, кто из соседних деревень, которые к Старореченску жмутся, а кто и совсем издалека. Чужак да пришлый — хуже нечисти.
Как перед грозой было, но не на улице — а на душе.
Кася заплела косу с новой лентой, но завязала ее непрочно, так, для видимости — у костра можно было и простоволосой ходить. Надела новую рубаху и простую юбку поверх нее. Набросила на плечи платок, потому что к вечеру зной сошел и потянуло прохладой.
Солнце садилось, но было еще светло. Мила взяла слюдяной светильник и охапку свечей, Агнеша — деревянную дудочку. Василинка шла рядом и хихикала.
Вокруг горели огоньки, слышался смех и музыка, разговоры и песни. Остро пахло дымом и травами, которые бросали в огонь, рекой тоже пахло, тиной, водорослями, мокрой землей и гнилым деревом.
Кася вспомнила Святки, как они ходили гадать — и снова загрустила.
Подумалось ей, что вдруг случится чудо — и Богдан окажется среди гуляющих. Что вдруг он не уехал или даже вернулся тайком. Или поймал черта, как в бабушкиной сказке, и явился, все версты за миг преодолев. Кася вздохнула. Нечего о глупостях думать и тешить себя мечтами, которым не сбыться. Ночь хороша, месяц уже в луну вырос, располнел боками, висит в сизой дымке, блестит, как новая монетка, а под ним стелется не то дым, не то туман. Красиво.
