Травы из венка щекотали лицо и шею.

— Красивый у тебя веночек, Касенька, — льстиво пропела Василинка.

Она сама была без венка, не умела их плести, все выходило криво и рассыпалось на травинки и цветочки, стоило на голову надеть.

— Сделать тебе? — спросила Кася. — Мне не сложно!

— А сделай!

И пока они шли к реке, к тому ее повороту, где горели костры и откуда слышалась веселая музыка и песни, Кася собирала вдоль дороги цветы, и колоски, и травы с прочным стеблем, чтобы все держалось лучше. Не было, правда, ни полыни, ни вьюна из матушкиного садика, которым Кася приловчилась обматывать веночки, чтобы не рассыпались совсем.

Тут пригодилась лента из косы, ею Кася перевязала Василинкин венок, скрепила концы узлом.

— На, носи!

И отдала, а потом поняла, что если Василинка пустит его по воде, то не видать ей больше ленты. Обидно стало, но ничего уже не поделаешь.

У реки Агнеша махнула рукой знакомым и как-то тихо исчезла, Мила — ушла за ней, бросила коротко, чтобы Кася ждала тут. Вот Кася и осталась одна с Василинкой и загрустила, не зная, куда себя деть.

Солнце давно скрылось и заря погасла, но было светло, не ночь, а затянувшиеся серые сумерки — никакого сравнения с яркими, морозными Святками, когда снег под луной искрит и от холода хочется смеяться. Над рекой низко стелился туман, плескалась в воде рыба и купальщики, кто-то пел похабную песню, а кто-то подпевал, подхватывал куплеты и смеялся над ними. Травяной дым от костров отгонял насекомых, но если чуть отойти — комарье налетало и жалило, куда дотянулось.

Подол юбки быстро набрался влаги от вечерней росы, венок от чего-то стал казаться тяжелым, так и норовил съехать куда-то, слетать с головы.

Кася села на старое бревно, брошенное невдалеке от костра, и со вздохом подперла подбородок ладонью. Василинка села рядом, такая радостная, раздражающе-вертлявая, похожая на щенка, виляющего хвостом в ожидании вкусной косточки или того, что его почешут за ушами.

— Кася, а давай танцевать! Кася, а там вон играть зовут в салки! Кася, а, может, пойдем к реке?

Она дергала Касю за рукав, хватала за руку, заглядывала в лицо, и Кася поняла, что Василинке тоже не по себе. Неужели в первый раз здесь? А ведь старше Каси на два года, родители не строгие, и нос задирает, важничает…

Мимо прошли девушки, кто-то задел Касю рукой и не заметил. За ними следом скользнули два парня, было слышно, как они обсуждают, что идут смотреть, как девки в реку полезут. Кася подтянула ноги к себе, обняла колени, вдохнула поглубже. Дым щекотал ноздри, музыка, которая еще недавно звала к себе, отзывалась в голове, как надоедливый комариный писк. И сами комары подобрались, кусали за голые лодыжки, лезли в нос и в глаза.

А сестра все не возвращалась и не возвращалась.

— Пойдем, найдем Агнешу с Милой, — сказала Кася, схватила Василинку за руку и потащила за собой.

Рука Василинки была холодной и влажной, пухлой такой, безвольной, как сама Василинка. Кася будто бы стала той девушкой, которую поставили присматривать за младшенькими на вечерках, следить, чтобы не разбежались, не поразбивали себе лбы и не полезли взрослым под руку.

Всюду вдоль реки горели огни, вокруг огней собирались люди, их было так много, шумных, чужих, широкоплечих парней и суетливых, веселящихся девиц, что кружилась голова. Кася искала взглядом сестру и Агнешу, ей казалось, что она их видит — вон, стоит у костра подружка, смеется, прикрывая ладонью рот, а присмотришься — нет, другая девушка, незнакомая.

— Потерялись, красавицы? — спросил кто-то и рука скользнула по Касиному плечу. — Так я помогу!

— Жениха ищу, — соврала Кася, чтобы парень отстал, а тот засмеялся:

— Ну, посмотри на меня, может, похож?

Кася посмотрела:

— Нет, не похож, слишком ты рыжий!

Парень рассмеялся, но не стал их удерживать.

— Ну, иди, ищи!

От него пахло брагой, и от других тоже. Василинкина рука стала скользкой от холодного пота, Кася почувствовала, как сжались ее пальцы, дернулись, чуть не исчезли.

— Касенька-а-а, может, пойдем дальше сидеть на бережку?

Может, правда, стоило остаться на месте, дождаться, пока сестра со всеми перездоровается и вернется? А у Милы много знакомых

— Сама же хотела танцевать пойти, — прошипела Кася в ответ. — Передумала?

— Страшно-о…

— Вот и мне страшно, — ответила Кася. — Но если уходить, надо Миле сказаться, а то искать будут.

Сказала — и не Василинке, а себе самой. В полумраке, полном огненных отблесков и чужих теней, пологий речной берег стал сам на себя не похож. Знакомое место, которое Кася не раз видела днем, да и вечерами тоже, исказилось, как наложил кто на него страшное заклятие вроде тех, из-за которых путники в лесу плутают. Казалось, недалеко Кася с Василинкой отошли от бревна, а вернуться к нему не получилось. Вроде вот только что были у воды, ушли в сторону — и снова к ней вышли.

Река текла рядом, она была черна и спокойна, поблескивала и шептала что-то. И месяц с неба куда-то делся. Может, наползла тучка на него, а, может, кто украл. Без месяца совсем темно стало, смотришь на тот берег — а там сплошная, тяжелая темнота, ни огонечка, ни отблеска.

Василинка промочила ноги, случайно ступив в реку, и теперь хныкала.

— Ну так сними обувку, — посоветовала ей Кася.

— А вдруг ноги пораню?

— Тогда не ной.

— Вон, смотри, толпа! — сказала Василинка, забыв о промоченных ногах.

И правда, как дитя: увидела яблочко красивое, потянулась — и забыла, о чем думала.

У одного из костров, большого, и правда собралось много людей. Только вот музыки не было слышно и песен тоже, и никто не танцевал. Всматриваясь в лица, выглядывая из-за чужих плечей, Кася подобралась поближе, так, чтобы разглядеть, что там происходит.

— Это что, священник явился? — громким, испуганным шепотом спросила Василинка.

И правда — священник, долговязый, в черной своей рясе и колпаке. Кася почувствовала, как Василинка дернулась, заметила, как она сразу потупила взгляд, попыталась отойти, спрятаться, но тоже побоялась — вцепилась в Касину руку еще крепче.

— Пойдем, Касенька, отсюда!

Кася и сама была бы рада уйти, но углядела в толпе Агнешиного младшего братца Басю, он стоял в сторонке, опирался на бочку, которую кто-то прикатил сюда, чтобы было, на чем сидеть, и пил что-то из бурдюка. Кася хотела подойти к нему, но для этого нужно было обойти костер, а вокруг были люди и они тоже беспрерывно двигались. Кася слышала, как священник с парнями спорит.

— Да ладно тебе, отец Федор! Не молимся мы чертям да бесам, просто веселимся!

Кася замерла, хотя Василинка тянула ее в сторону.

Различать слова было сложно — со всех сторон доносились то шепотки, то взрывы смеха. Кася слышала обрывки. То, как ругался отец Федор, как голос его, и без того высоковатый, взлетал выше и выше, становился тонким, визгливым. То, как смеялись вокруг него парни, как спрашивали, а не знаком ли сам отец Федор с чертями, раз они ему всюду мерещатся. Кто-то пошутил, мол, теперь-то понятно, чего Санна такая кислая, станешь с кислой миной ходить, раз такое каждый день в уши льют!

Кася попыталась свернуть, выбраться из толпы, но пламенный спор, видимо, притягивал людей, как огонь мотыльков, а варенье — ос, и они с Василинкой то и дело натыкались на спины, локти, плечи, улыбки, ноги, колени.

— Чего вы тут шастаете! — прикрикнул кто-то. — Не мешайте слушать!

Кася знала, что отца Федора не любили, слышала про него не то, чтобы нехорошее, но обидное. Батюшка Павел злословию не потакал, но Кася знала, что кто-то из прихожан того храма, где встал главой отец Федор, стал ходить в другие, и в их, к отцу Павлу, тоже.

Она погладила взволнованную Агнешу по руке, выскочила в просвет между людскими телами, и замерла.

На полянке у костра стоял отец Федор и трое парней, все — незнакомые. Может, чужаки, а может — городские, старореченские, просто из тех, кого Кася прежде не видела. Они окружили отца Федора, все трое, кто-то приобнял его, примирительно улыбаясь — в световом круге все лица казались злыми, а улыбки виделись лихими насмешками. Кто-то протянул ковшик: