— А я бы стала нечистью и ходила бы к нему по ночам.

— Кася!

— Что? — Кася фыркнула. — Нет, я бы никого так не полюбила, чтобы из-за него так убиваться.

Агнеша снова вздохнула, тяжело. Плакать, что ли, опять надумала?

— Вот полюбишь, Кася, тогда и поймешь, — сказала она срывающимся голосом.

— Ты на любимого загадала, что ли? — поняла вдруг Кася. — Ох, Агнеша…

Про любовь свою Агнеша ничего не говорила, но, может, не говорила Касе, а Мила знала все? Потому и поссорились, что парня не поделили? Или Агнеша Миле доверилась, а та, по привычке своей, растрепала кому не следует?

— Агнеша… Агнешенька! — Кася обняла подругу за плечи. — Слушай. Может, можно как-то откупиться от этого гадания? Ну, ленточку там повязать, попросить, чтобы плохого не случилось?

— Что ты такое говоришь! — Агнеша почти зашипела на нее. — Так нельзя делать! Только хуже будет! — А потом смягчилась: — А вдруг правда? Оставлю бусы, все равно старые, пусть русалка играет, а мне удача будет!

Агнеша пошарила руками по шее и ойкнула:

— Вот я растяпа… — пробормотала она. — Торопилась с тобой сегодня и бусики забыла.

— Не беда! — Кася потянулась к своему вороту. — Оставим мои. Русалке, наверное, разницы никакой? Я как бы за тебя отдам.

Не то чтобы она в русалку поверила, нет. А вот чтобы Агнеша больше не плакала —

этого хотелось. Может, думала Кася, смягчится она и на обратном пути все расскажет, и про любовь, и про ссору с Милой.

Бусы были дешевые, но любимые, Томаш привез их Касе, когда той исполнилось двенадцать — едва ли не первое ее взрослое украшение, от того дорогое сердцу. Красные камешки, маленькие, не бусины — а крошка, оставшаяся, пока делали что-то большое, были нанизаны на прочную нитку. Раньше Кася могла обернуть их вокруг шеи трижды, сейчас — только два раза.

— Вот, держи, — она сложила прохладные бусы в ладонь Агнеши. Острые краешки покалывали кожу. — Оставь своей русалке — и пойдем!

Летние дни становились длиннее и жарче. Пошли грозы, что ни день — то грохотало вдалеке, на краю неба собирались темные тучи, доходили до Старореченска — и становилось посреди дня темно, как в сумерках. Ясна во время грозы сидела на лавке, испуганная, как дитя, и молилась, осеняя себя святым знамением.

Кася гроз не боялась, хотя знала, что молния может попасть в человека и убить его сразу. Отец рассказывал о таком: он видел мужика, который после молнии выжил, но небесный огонь оставил на его теле странный, жуткий даже след, переплетение красноватых линий, похожих на корни, проросшие под кожей.

Было дело — загулялась Кася, заговорилась с Богданом у реки. Богдан вызвался провожать ее до дома, а провожания такие — разговоришься и не заметишь, как свернешь не на ту улицу, а потом еще не на ту улицу, а потом вообще выйдешь куда-нибудь не туда, просто посмотреть, как течет красавица-река. На кувшинки полюбуешься, свежестью надышишься, не наговоришься — и вот вы уже бежите под дождем до дома. А капли падают — крупные, лупят по плечам, по макушке больно попадают, кажется даже, что не дождь это, а градины.

Софья посмотрела на Касю, веселую, вымокшую до нитки. Посмотрела на Богдана, такого же мокрого, тоже веселого, покачала головой и отправила дочь переодеваться, а Богдану велела у печи посидеть, просохнуть, как следует, и только потом домой идти.

Вечером Софья позвала Касю к себе. Ставни были открыты, кружевная занавесь покачивалась на ветру. С улицы тянуло свежестью после грозы, летними запахами и слышно было, как в садике у дома заливаются соловьи. Вечерняя заря растеклась на половину неба алыми отсветами, огнем горели облака — середина лета.

Матушка сидела у зеркала, расчесывала волосы. В горнице пахло маслом, которым она брызнула на щетку — травяной, горьковатый запах. От него волосы гуще росли, были крепкими, но пользовалась им Софья только летом, чтобы по холоду не мыть голову слишком часто. Среди темных прядей поблескивали тонкие-тонкие нити седины. В полумраке их было бы не разглядеть, если бы не серебристый отблеск.

Кася поставила свечу на стол.

— Матушка?

— Садись, Катаржина, — велела Софья.

Она отложила щетку в сторону и стала заплетать косы, обернула их вокруг головы, заткнула концы друг за друга и повязала сверху платок. И только потом обернулась к дочери.

На плечах Софьи была легкая накидка.

— Катаржина, — сказала матушка. — Давно ли вы с Богданом вот так гуляете?

— Мы не гуляем! — Кася почувствовала, как краснеет, и замотала головой. — Мы случайно встретились.

Софья отстранилась. Казалось, она смотрит на Касю чуточку сверху, как бы с прищуром, будто изучает ее, проверяет своим острым мудрым взором, не врет ли младшая дочь.

Кася не врала. Вот совсем не врала, только чуточку душою кривила.

Они и правда не гуляли с Богданом — в том смысле, в котором обычно девицы с парнями начинают гулять. Не договаривались о встречах, не обещали друг другу ничего, и тем более не обнимались за амбарами и под мостом.

Только вот Кася не раз думала, что Богдан как-то удачно оказывался рядом с ней, когда она шла от подруг, или от отцовских работников, или из храма, от бабушки или откуда-то еще. Кого-то другого это напугало бы, да и будь на месте Богдана кто-то другой, Кася бы разозлилась, засомневалась, забеспокоилась и рассказала бы все отцу или Агнешиному братцу. Но с Богданом было иначе. Кася ждала этих встреч, грустила, когда их не случалось или когда они длились меньше, чем обычно.

Не влюбилась ли она?

Нет, глупости! Если любовь — это топиться из-за кого-то, то это Касе не нужно!

— Случайно? — переспросила Софья. — И часто ли вы вот так случайно встречаетесь?

Кася отвела взгляд, выхватила алую полосу за окном.

— Часто, — призналась она и тут же спохватилась: — Но ведь Богдан работает на батюшку! Это же просто так получается, что нам где-то по пути или мы тут в саду встречаемся, когда он отдыхает…

Софья молча ее выслушала и покачала головой.

— Куда ты сегодня ходила?

— К Агнеше, — ответила Кася — это и правда было так. — Мы с Милой вместе ходили.

— Ходили с Милой, а вернулась ты с Богданом?

— Мила осталась.

Сестра и правда осталась в гостях у подруги до самого вечера. Как только они помирились, Милу от Агнеши было не выманить ничем.

— А Богдана по дороге встретила?

— У самых Агнешиных ворот.

Там, где он сапогом по лбу получил.

Врать матушке было совершенно невозможно: если слышалась ей ложь, то Софья смотрела так, что Кася краснела, бледнела, чувствовала, как сохнет во рту, и сама себя выдавала.

— И он, конечно, предложил проводить. А когда?

— Так после обеда!

Софья тяжело вздохнула.

— От Агнеши до нас, Кася, идти быстрее, чем вы шли. И грозу было видно.

— Мы на реку смотрели!

— И что, красивая река перед грозой? — Софья усмехнулась.

— Очень!

— Но Богдан краше?

Кася почувствовала, как губы сами собой растягиваются в улыбке, а на глазах отчего-то выступают слезы.

Матушка села рядом и обняла ее.

— Ох, Касенька, что с тобой делать?

Кася промолчала, глядя на свечу. В низеньком латунном подсвечнике уже скопилось восковое озерцо.

— Я знаю, что он мне не пара, — она повернула голову и посмотрела матушке в лицо. — И не позволяю ничего такого, и ничего не обещаю. Он сам за мной ходит, а я…

— А ты разрешаешь за собой ходить, — Софья сощурилась. — Приятно, когда тобой увлечены, Кася, а когда ухаживают красиво — еще приятнее.

— Мне Богдан ничего не дарил, — выпалила Кася, испугавшись, что матушка еще и в этом ее подозревает. — Так, один раз цветочков набрал, но я и сама их набрать могу на лугу. И угощал сладостями разок, но это же не считается?

Агнешин старший брат, Глебушка, на пасху им всем троим подарил серебряные подвески, маленькие, но красивые, настоящие крошечные иконки. Вот если бы Богдан что-то такое подарил, Кася бы не приняла. Такое от жениха принимают или от того, кто сам тебе — как брат, как часть семьи.