Богдан широко улыбался, как ни в чем не бывало, и помогал Анике-Вельгемине выбраться из саней. Панна сияла от радости, от быстрого катания блестели ее глаза. Агнеша и Василинка резво куда-то сбежали, хихикая. Няньки смотрели на Касю по-змеиному.

Уволокла деточку, украла!

— Катаржина, — строго сказала Софья. — Ну хоть бы сказала кому… Здравствуй, Богдан.

Голос ее будто бы смягчился.

— И вам добра, госпожа Софья, — Богдан поклонился. — Вы простите, это я не додумался, хотел панне показать, как у нас красиво. Понравилось ли вам, панна Аника?

И он посмотрел на гостью так ласково, что у Каси вдруг щеки от гнева вспыхнули и сердце заколотилось.

Матушка не ругалась и не ворчала, куда страшнее было то, что она и вправду за Касю волновалась, и за Анику-Вельгемину тоже. Кася весь вечер вилась вокруг Софьи ласковой кошкой, сама принесла в горницу медовый взвар, сама вызвалась расплетать нитки.

— Ох, горе ты мое, — вздохнула Софья и обняла дочь.

Другая бы мать злилась и губы поджимала, была бы холодна, а Софья нет, не так делала. Но она иначе поступала — и от того стыдом прошибало с головы до ног.

— Катаржина, — сказала Софья строго. — Я понимаю, что все, что ты сделала, ты сделала из самых добрых побуждений.

Кася закивала.

Матушка села рядом и тоже стала расплетать нитки.

Шелка цветного у нее было много, Софья вышивала лики святых — для храмов, а для себя и дочерей расшивала платки и ленты. Сейчас, перед весной, нужно было нитки перебрать, понять, что докупить, когда батюшка поедет в Торжок или если вдруг придут в Старореченск другие купцы, торгующие женскими вещицами.

Алого шелка было много, белый почти закончился — ушел на венчик для Маржанки, и синих осталось совсем чуть-чуть.

— Но вот представь, Касенька, а если бы сани перевернулись? — вкрадчиво сказала матушка.

— Так Богдан осторожно…

— А лихие люди бы вам встретились?

— А откуда лихие люди рядом с городом?

— Бражка, горе мое, из самого доброго человека лиходея сделает, если кровь разгорячит.

— Так мы же не одни…

— А если их много? А если бы лошадь понесла?

— Так она же спокойная совсем!

— Кася!

— Что? — Кася подняла на матушку взгляд.

Щеки горели, конечно, и стыдно было — и за то, что не подумала, не сказала, куда они поехали и с кем, и за эти пререкания — тоже.

— Касенька, — голос Софьи смягчился. — Богдан хороший парень, и лихих людей в округе нет. Но…

Она замолчала, подбирая слова.

— Ты же меня легко отпускаешь и на мельницу, и в лес, — сказала Кася. — И с девочками за реку пускала, когда я маленькая была.

— Да, — кивнула Софья. — Ты у меня умница.

— Значит, это потому что Аника-Вельгемина? — поняла Кася.

— Потому что Аника-Вельгемина, Кася. Потому что случится с нею что-то — и всем будет плохо.

Кася, может, и понимала это, но хотелось надуться и бурчать что-то обидное. Мол, носятся с этой панной, как с пасхальным яйцом, как с золотым образком: все ей покажи, все ей расскажи, туда ее своди, жалобы ее выслушай, руку протяни, а потом оказывается, что не так развлекала.

— Кася, — матушка подсела ближе. — Надо было просто сказать Миле, с кем и куда вы пошли. Ну, сбегала бы ты до лавки, подождали бы тебя сани.

— Конечно, — пробурчала Кася. — Подождали бы.

Клубочек нитей попался с узелками. Нужно было взять иглу и узелки эти распутать, но у Каси и пальцы дрожали, и губы, и в носу хлюпало от обиды.

Подождали бы, конечно! Аника-Вельгемина первая побежала за Богданом, вся сияла и смеялась! Небось, задрала бы свой нос, зыркнула бы прозрачными глазищами, а потом бы еще с Василинкой шепталась… Или с Богданом. Вон, как смотрела на него, как руку подавала — и не скажешь, что вчера еще сквозь него смотрела.

Кася шмыгнула носом.

— Кася, — матушка снова строго посмотрела на нее. — Чего это ты сырость развела?

— Н-ничего.

Кася отложила в сторону работу — их всех учили, что нельзя ничего делать, если на душе тяжело или мысли мечутся, злые, как шершни. Ничего хорошего не выйдет, раз думаешь не о том, надо отдохнуть, дать мыслям успокоиться, а душе — утешиться. Иначе и нитки порвешь, и работу испортишь, и бусины рассыпешь по полу.

— Устала, — сказала Кася.

— Так иди, отдыхай, — Софья склонилась над нитками.

Заметила она, что у дочери злые слезы по щекам потекли? Или не заметила? Или просто сделала вид?

— Только умойся! — чуть громче сказала Софья, когда Кася уже на пороге стояла.

Значит, заметила.

Уснуть Кася долго не могла, ворочалась со злости, в голове мысли метались, царапались, как загнанные в угол крысы. Мила подняла голову от подушки и сонно спросила:

— Ты чего пыхтишь?

— Ничего! — огрызнулась Кася и отвернулась от сестры.

Темнота вокруг была теплой, знакомой. В ней как под одеялом — сразу спокойно становилось. Становилось, а сейчас не стало. Кася откинулась на подушках и открыла глаза в густую-густую темноту.

Вот уедет Маржана, и станет в их спаленке на одно дыхание меньше.

А потом и Мила переедет в другую совсем темноту.

И останется Кася одна, не надолго, конечно, но будет лежать вот так, слушать, как ветер за ставнями воет, как скрипит и шуршит старый их дом.

— Мила?

Сестра не отозвалась.

Может, спала уже, а, может, притворялась, что спит.

Обиделась за то, что никто не принес ей ни хвороста, ни кусок сладкого пирога, и кататься поехали без нее, и Кася еще ворочается рядом, мешает. Мила вообще становилась вредной, когда ей что-то не нравилось, но отходила от обиды тоже быстро.

Кася вспомнила, как в прошлом году на Святках Мила ходила с ряжеными, пугала народ и пела похабные песни. Сестра тогда переоделась в старую шубу, вывернув ее наизнанку, чтобы были видны облысевшие лисьи шкурки. Другие ряженые ходили в деревянных личинах, а Мила такую не нашла и вместо того размалевалась углем и свекольным соком так, что страшно было на нее смотреть, пока не умылась — родной отец едва признал. Томаш ругался, конечно, но не на само ряженье — на то, что Мила не сказалась, сбежала из дома тайком под вечер, и в этом году никуда не пустил.

— Мила, ты спишь? — Кася повернулась к сестре и тронула ее за плечо.

Мила зашевелилась, дернулась, отодвинулась подальше.

— Сплю, отстань.

— Мила, а ты как прошлой зимой щеки красила, чтобы красные были?

— Свеклой. И у матушки стащила притирания.

— А лицо как выбелила?

— Мукой, — Мила снова зашевелилась — повернулась к Касе, схватила ее за руку. — Только она осыпается быстро, вся в ней будешь. А тебе-то что? Чего вспомнила среди ночи?

Она ворчала.

— Да так… — пробормотала Кася.

— Еще клюквенным соком можно, — ответила Мила сонно. — А брови углем рисовала. Спи давай.

Кася немного еще поворочалась и заснула.

Днем Аника-Вельгемина пришла, как ни в чем не бывало, и няньки пришли с ней. Заявились втроем после обеда, у панны лицо было такое блаженное, такое довольное, что тошно становилось. Кася помогала Ясне и домовым прислужницам собирать со стола посуду. Смотреть, как за крепость бьются, она не пошла, хотя никто не запрещал. Виноватилась, значит, как Ясна сказала. Сама себя наказывала.

Аника-Вельгемина была одета, как вчера, в Касино платье. Только волосы причесала не так.

— Панна Катаржина, я иду с вами сегодня… вечерять, — слово это она произнесла осторожно, будто пробовала, как звучит — Кася так же ночью про себя повторяла этот “маскерад”, примерялась к нему.

— Как здорово, — сказала Кася так, что любой бы понял: ей не кажется, что это здорово.

Но Аника-Вельгемина не поняла. Она улыбнулась лучисто и попросила:

— А вы меня заплетете, как надо? Как тут принято у девушек? И расскажете все? — и добавила, подойдя ближе, на ухо Касе: — Я без нянек буду. Уговорила их с трудом. Ну пожалуйста, панна Катаржина! Возьмите меня с собой!