— А если меня не отпустят, панна Аника-Вельгемина? — спросила Кася строго. — Может, меня наказали за то, что вчера с вами на санях каталась, не сказавшись?

— Ах, — панна махнула ручкой. — Я велю вашей матушке вас отпустить!

Кася бросила взгляд на нянек, которые мялись у порога столовой, две старые курицы.

— Ясна! — крикнула она. — Надо бы чаю гостям сообразить! Садитесь, пани, садитесь! Что вы встали?

Из Аники-Вельгемины вышла красавица, каких поискать! Кася собой была довольна, постаралась она хорошо. И косу заплела ровную, гладкую, и брови паннины, белесые, сурьмой зачернила, и муки на белила не пожалела — и даже свеклу нашла, чтобы румянец на бледных щеках нарисовать.

— Что вы делаете, панна Катаржина? — спросила Аника-Вельгемина, пока Кася, сосредоточенно поджав губы, прикладывала свеклу к ее щекам.

— Красоту навожу.

— А разве так принято?

— У нас принято, чтобы девица была черноброва и румяна. Вон, как я, — соврала Кася.

— Но панна Василинка же светленькая…

— Василинка не панна, — поправила ее Кася. — И вы ее видели, когда мы гуляли. А сейчас вы вечерять идете.

Солнечный свет за окном стал уже закатным, красноватым, огненным. В полутьме они с Аникой-Вельгеминой спустятся вниз, в полутьме дойдут до дома, где сегодня собирались молодые, завернутся в платки — главное, всю красоту не смазать! — никто, кому не надо, не заметит. Главное, чтобы матушка не зашла сейчас и не увидела, или няньки благородной панны нос не сунули.

— У моей матушки тоже есть краски и притирания, — сказала Аника-Вельгемина. — Порошки всякие и толченые драгоценные камни. Но мне нельзя ими пользоваться, пока замуж не выйду. Даже трогать нельзя!

И правильно, подумала Кася.

У Софьи тоже были баночки всякие и коробочки с румянами, но та, пусть и не запрещала дочерям совать в них носы, красоту наводила редко.

— У нас люди простые, панна Аника-Вельгемина, — ответила Кася. — Уголь да свекла, если сурьма есть — считайте, повезло.

Когда Аника-Вельгемина окажется в избе, среди других девушек и парней, она, конечно, поймет, что Кася ее обманула. А Кася что? Кася скажет, что благородная панна сама ее попросила сделать из нее раскрасавицу — вот она и сделала. Не Кася же виновата, что в Старореченске и правда ценят девиц румяных, дородных, чтобы кровь с молоком и брови густые?

Выглядела Аника-Вельгемина смешно, а Кася взяла — и повязала ей на голову свой алый платок, он яркий — не жалко для такого дела!

Они тихонько выскользнули из дома, не попавшись ни Софье, ни Ясне, ни Миле, ни нянюшкам, ни кому-то еще из взрослых. Кася только крикнула в столовую, что они уходят, и, схватив Анику-Вельгемину за руку, утащила ее на улицу. Сумерки сгустились, снег под ногами поскрипывал, небо было ясным, месяц остророгий на нем висел и было видно, как дым из печных труб вверх поднимается.

Весна вроде близко, а морозец кусается. Так и так Аника-Вельгемина дошла бы до посиделок румяная-прерумяная.

А идти было долго, за старую стену, почти до Богданова дома.

Кася несла с собой ягодные пироги, сама готовила, другие тоже что-то принесут. Про это она Анике-Вельгемине тоже рассказала: мол, приходят девушки и хвастаются, из кого хозяйка лучшая. Кто прядет, кто вышивает искусно, Кася вот — готовит хорошо.

— А вы что умеете, благородная панна?

Благородная панна не ответила сразу, Касе показалось, что ее молчаливое сопение рядом было расстроенным.

Может, она ничего толком и не умела, кроме как книжки читать и няньками командовать?

— Вышиваю я бестолково, — призналась Аника-Вельгемина. — Матушка мною недовольна. Прясть меня не учили. И пироги не пекла никогда.

— Так чем же вы мужа порадуете?

— Я знаю три языка, обучена счету и… И еще… — слышалась в голосе благородной панны девичья обида, уязвленная гордость. — И пою красиво, вот!

Она остановилась посередине улицы, откашлялась и вдруг запела.

Язык Касе был незнаком, резкий, отрывистый, он звучал грубовато, но голос Аники-Вельгемины, звонкий такой, с переливами, тоненький, ломающийся там, где панну, видимо, захватывали чувства, эту грубость сглаживал.

Пела она негромко, выразительно, и Касе, любившей песни, стало вдруг стыдно за свою злую шутку.

— Вы что же, девки, посреди улицы орете? — грубоватый голос из темноты заставил Касю вздрогнуть.

Аника-Вельгемина резко замолчала и закрыла рот ладонями.

Два стражника подошли ближе, молодые — чуть старше Богдана, один держал в руках светильник. Лица у них были веселые.

— Да оставь их, Саший, — сказал тот, который был со светильником. — Перепутали Масленицу с Колядками, наверное.

— Это я похвастаться решила, — сказала Аника-Вельгемина, вернув себе и гордо задранный нос, и голос этот, не то капризный, не то начальственный. — Прошу нас простить.

— Да что вас прощать, — отмахнулся Саший. — Хорошо поешь, девица, хоть и не по-нашему.

— Даже собаки не воют, — добавил второй.

Они рассмеялись, и Аника-Вельгемина хмыкнула.

Кася почувствовал, как щеки жаром обдало.

— Пойдемте, благородная панна Аника-Вельгемина, — сказала она так же, как сама панна говорила. — Нас ждут.

— Ах, так это панна Аника и есть? — приглушенно сказал Саший. — Не узнали…

— Это вы нас извините, панна… А что это у вас с лицом?

Панна пискнула что-то про то, что извиняет, а Кася уже тянула ее дальше, к избе, где их ждали. Не хватало еще, чтобы ее шутка раньше времени обнаружилась.

В избе давно уже все собрались, вкусно пахло и шли веселые разговоры. Пока были только девушки: расселись по лавкам, кто с прялками, кто с шитьем, кто просто так, смеялись, перешептывались. Хозяйка, вдова Мартинка, та самая, с вкусным хворостом, ходила довольная. Ей, небось, говорливое девичье общество, сплетни и песни, угощение и деньги, которые заплатят за этот вечер, душу грели.

Горели лампадки и лучины, от печи шло тепло, полумрак поедал краски, не разберешь черты лица, пока не окажешься рядом. Агнеши не было, но Василинка вскочила, стоило Касе с Аникой-Вельгеминой зайти.

— Шубу сюда вот кладите, панна Аника, — защебетала она, помогая той раздеться. — И платок снимайте, тут жарко, вспреете.

Кася раздевалась сама. И правда, жарко в избе. После мороза-то хорошо, быстрее согреются, но потом можно и вспотеть.

Василинке, видать, не до того было, чтобы лицо гостьи рассматривать. Она схватила Анику-Вельгельмину под руку, оттерла от нее Касю, и потащила туда, где девушки сидели у стола и что-то рассматривали. Нашла себе подружку, конечно! В этом вся Василинка — дружит с теми, с кем выгодно. Потому Кася ее и не любила, а Мила так вообще — глаза однажды чуть не выцарапала. Терпела, только потому что Агнеша Василинку жалела.

— Там Еленка книжицу принесла. С картинками. Смешная очень! — тараторила Василинка.

Кася поставила корзину на стол.

— Я еды принесла, — шепнула она хозяйке.

Та кивнула:

— Ставь сюда.

— Ох, панна Аника, а что у вас с бровями? — голос Василинки задрожал от удивления.

Аника-Вельгемина что-то ответила, Кася еле услышала. Сказала вроде, что так красивее.

— Ах, красивее? — спросила другая девушка с ехидством. — Это у вас так принято, панна Аника?

— Да хорошо ей, вы чего! — встряла третья — и тоже ехидно так, с подковыркой. — Сразу видно, что брови есть!

Кася скромно потупила взгляд и, когда пришла Агнеша, села к ней поближе.

Ждала ли она Богдана? Кася не знала. Наверное, хотелось, чтобы он пришел — и увидел Анику-Вельгемину с черными бровями, растерянную и от того опять высокомерную, а рядом — красивую веселую Касеньку. Но Богдан не пришел — и хорошо, потому что Аника-Вельгемина пела, а потом пела еще, на разных языках, и рассказывала девушкам, о чем эти песни, а девушки слушали — и забыли уже про дурацкие брови. Когда черная краска, размокнув от пота, потекла вниз по лицу благородной панны, уродуя его грязными разводами, одна из тех, кто ехидничал, протянула Анике-Вельгемине влажную тряпицу.