Сливки были жирные, холодные, вкусные — ничего вкуснее Кася в жизни не пила! От них в голове прояснилось и руки перестали трястись. И нутро согрелось лучше, чем от огня, правда, слегка тошнило.

Мир медленно светлел.

— Чего ждешь, Катаржина? — спросил Демьян. — Что делать будешь?

Он сидел рядом, широкоплечий, крепкий, тянул большие руки к огню — тоже грелся.

— Надо найти Богдана, — сказала Кася. — Гроб ему сделать и священника позвать.

— А потом?

— Попрошу тебя домой меня отнести, — сказала Кася. — И отпущу.

Демьян цокнул языком, покачал головой. Спросил еще:

— А князя куда денешь?

— Не знаю, — сказала Кася.

Вчера она сказала бы, что отдаст Мстишу Щуке, а тот пусть решает, а теперь все изменилось. Жив ли Щука? Жив ли Тонда? Что с Найденой стало? Приедет ли сюда кто — или Касе самой со всем разбираться?

Сквозь пустые окна, сквозь прорехи в крыше и дыры в стенах падал на них тусклый утренний свет, блекло-серый, холодный. От него зябко было и Кася подвинулась к костру поближе. Демьян кинул еще одно поленце, которое было некогда рамой пастурки со стены.

— Вот что, Катаржина, — сказал черт. — Гроб твоему Богдану я добуду. Закапывать сама будешь.

— Найти бы его еще! — выдохнула Кася.

— Поищем, — Демьян встал, отряхнул с коленей невидимый Касе мусор, поковырялся когтем в зубах. — Жди, вернусь скоро.

И он исчез в темноте, которой вокруг еще много было.

Кася снова осталась одна с Мстишей.

Теперь она его не боялась: Волчка-то уже не было, а без Волчка Мстиша — просто человек, хрупкий, как все люди, и очень слабый прямо сейчас. Жизнь в нем едва теплилась, Кася поддерживала ее, как могла: не зря же она его из Волчка выковыривала, сил столько потратила.

Волчкова шкура, похожая сейчас на обычную, волчью, только больше и будто темнее, служила княжичу постелью. Кася прикрыла его найденной здесь же шубой, очень потасканной, побитой молью и чьими-то зубами. Мстиша спал, дышал неглубоко и часто, иногда дергался во сне, приоткрывал рот.

Кася подошла к нему ближе, подвинула кувшин с остатками сливок. Во рту слюна выступила — хотелось самой все доесть, но Кася потормошила Мстишу, думая разбудить.

Он открыл глаза. Выдохнул:

— Опять ты!

— Я, — сказала Кася. — Поесть надо.

Он сомкнул губы, отвернулся от нее. Кася отхлебнула из кувшина сливки, причмокнула, облизнула губы. Мстиша заерзал, зло посмотрел на нее.

Глаза его были голодные — страх!

Кася помогла ему напиться, держала голову и кувшин, вытирала рукавом рот и подбородок, на котором пробивалась клочковатая, редкая борода.

— Вкусно? — спросила Кася ехидно.

— Вкусно, — ответил Мстиша и с тяжелым вздохом упал на шкуру.

Потрогал ее рукой, закрыл глаза и снова выдохнул.

Кася отползла, села прямо на пол, допила сливки.

— А ты говорил, что вы с ним — одно.

Мстиша ничего не ответил, просто трогал шкуру рукой. Потом спросил хрипло:

— Почему не добила?

— Не мне тебя добивать, — ответила Кася.

Он слабо усмехнулся, прошептал:

— Все равно ведь умру. Лучше от твоей руки, Катаржина.

Кася вздрогнула от того, как он произнес ее имя. Испугалась, что еще что скажет — такое, что девицам говорят, чтобы у них колени подкашивались и мысли в голове плыть начинали. Но Мстиша молчал.

Может быть, подумала Кася, тяжело ему без Волчка. И на шкуре его лежать — еще тяжелее. Она вспомнила разговор с Демьяном у башни, то, как подумала она: вот примет предложение черта — и никогда больше одинокой не будет. Вдруг у Мстиши так же — был он с Волчком вместе, а без него — совсем один на свете остался?

— Ты чего носом шмыгаешь? — спросил Мстиша, не открывая глаз.

— Жалко тебя, дурака.

— В жопу себе жалость засунь, дура деревенская, — огрызнулся он и замолчал надолго.

Еще и отвернулся. И потом отвернулся, когда Кася пошла еще деревяшек поискать и осмотреться, потому что что-то было не так.

Она прошла мимо лестницы, ведущей наверх, туда, где зиял тусклым светом дверной проем. Сама дверь, двустворчатая, вся украшенная резьбой и узорами, лежала выбитая. Кася вышла на крыльцо, щурясь от света, который показался ей слишком ярким, а когда глаза привыкли — ахнула.

Во дворе перед усадьбой сидели птицы!

Сотни птиц, маленькие и побольше: пестрые сойки, черные грачи, красногрудые снегири, скромные воробушки и хохлатые свиристели. Зяблики, пеночки, щеглы, пара сорок, ворона и даже сова-сипуха, которая таращила на Касю темные глазищи и вертела головой. Птицы трещали, свистели, чирикали, ухали, каркали и кричали. Они суетились, прыгали, перелетали с места на место, ковырялись в снегу.

Метвая тишина усадьбы разбилась от птичьих голосов, а потом они взмыли вверх — зашелестели крылья, поднялся ветер, полетели во все стороны перья и пух. Кася на миг отвернулась, прикрыла глаза рукой, а когда снова посмотрела на двор — птиц уже не было, только черные точки в небе и пестрые перья на снегу.

Когда Кася вернулась к Мстише, костер почти догорел, остались угли внутри круга из ровных, вытесанных кем-то камней. Сами камни тоже нагрелись, их жара было достаточно, чтобы не мерзнуть и чтобы тянуть его, подпитывая силы, и Кася не стала снова разжигать огонь. Она села на груду одеял и ветоши, которую они натащили с чертом, и сама не заметила, как задремала.

Разбудил ее звук — неправильный, непривычный, чужой здесь, в усадьбе, где не было никого, кроме них с Мстишей. Кася открыла глаза, вскинулась, потянулась к поясу, за который был заткнут уже не такой острый, но все еще опасный нож.

Она услышала шаги. Вскинулась, сердце забилось радостно: Демьян вернулся! Но нет, это был не черт: тот, кто шел к ним, крался, ступал осторожно, желестел одеждой...

...звенели бубенцы в косах.

Кася подпрыгнула, вынула нож, приготовилась драться, кусаться, царапаться, черта звать — что угодно! Мстиша тоже поднялся на локтях, сонно повел головой, откинул с бледного лица слипшиеся волосы. Кася видела, насколько он осунулся: уже не красавец перед ней был, а тень того красавца. Будто вместе с Волчком покинула его та кипучая, жаркая сила, которую Кася видела и которая — она не могла себе лгать — нравилась ей.

Найдена вышла из-за угла, напуганная, тихая, с самострелом в руке.

— Опусти! — велела ей Кася. — Опусти, а то сожгу тебя!

И попросила огонь вспыхнуть. Тот отозвался, выпрыгнул из углей, затанцевал на них, вытягивая последний жар.

Найдена застыла. Пламя отразилось у нее в глазах. Самострел опустился вдоль ноги.

— Я с миром пришла, Катаржина! Не трону тебя!

— Не верю! — крикнула Кася.

Найдена ничего не ответила. Она смотрела на Мстишу, губы ее дергались, ноздри раздувались, как у зверя. Касе казалось — вот-вот кинется на Мстишу, придушит, порвет.

— Что, спасла князя? — спросила Найдена — как выплюнула.

— Спасла, — ответила Кася. — Щуке отдам. Пусть он судит, как решит.

— Щука его на воротах повесит, вместо сына своего любимого, — Найдена подняла самострел и прицелилась.

Мстиша попытался отползти, но зря: негде было спрятаться, да и сил у него не осталось. Кася не успела ни крикнуть, ни дернуться, ни попросить у ветра, у огня, у кого угодно еще — помешать тому, что случилось. Звонко дзынькнула тетива, тяжелая стрела сорвалась и ударила Мстише в лоб, пробила кость, вышла с другой стороны.

Найдена опустила самострел. В этот раз на лице у нее не было удивления или испуга, только холодная решимость, прочная, твердая, выросшая из злости.

Кася закричала.

Черный вихрь налетел на Найдену, повалил ее, отбросил в сторону. Страшный, когтистый Демьян загородил Касю, пасть оскалил — не подходи! Только зря — Найдена замерла на полу, не шевелясь.

— Не тронь! — крикнула Демьяну Кася.

Хвост, похожий на хлыст, ударил об пол:

— Ты кого защищаешь?! — прорычал черт.

— Я себя защищаю! — выпалила Кася. — Я тебя о смерти не просила!

— А я знаю, — Демьян вернул себе человеческий облик, только глаза сверкали зло и чудились во рту острые клыки. — А я знаю, что не просила. Не убью. Но поломаю, если еще полезет.