Тишина стояла — мертвая, только скрипело что-то, да ветер снегом играл, гонял поземку, как лиса зайца.

— Демьян! — крикнула Кася в эту тишину. — Чертушко! Ты где?!

Мир не ответил ей — только звездное небо качнулось, обернулось тысячеглазой тьмой, посмотрело вниз.

— В колодце он, — сказал Богдан, усмехаясь зубасто. — Мстише надоело его гонять, вот и запер, где нашел.

Кася распахнула рот, холодный воздух глотнула, как воду, закашлялась. Боль снова проснулась, разлилась по телу. Запахло кровью. Кася прижала ладонь к боку, захромала к колодцу, Богдан пошел за ней.

— Моя будешь! — сказал он весело. — Недолго осталось!

— Буду, буду, — ответила Кася, не оборачиваясь.

Кикиморкино заклятие, золотая горячая заплата на коже, истаяло, не затянув рану до конца. Может, если бы не оно — давно бы Каси не стало, по дороге бы умерла, а то и во дворе Серафиминого дома.

Она упала на колодец, часто задышала. Щеку жгло холодом, тонкий ледок на деревянной крышке кололся, кусался больно. И пахло гадко — почти так же, как пахла Найденина порча. Кася едва поднялась, посмотрела: на крышке вился узор, нарисованный чем-то черным.

— Сдвинь, — велела она Богдану.

— Сама сдвигай, душа моя, — ответил тот. — Чертовой кровью там заперто, не могу ее коснуться.

Кася зажмурилась. Деревянная крышка промерзла вся, отяжелела от льда, а в Касиных руках сил почти не осталось. Пришлось плечом упереться, ногой оттолкнуться. Только на крошечную щелочку Кася смогла крышку сдвинуть, но и этого Демьяну хватило — вылетел черным вихрем, упал на землю кудлатым псом. Сел, уши прижал и завыл тоскливо.

Кася привалилась к колодцу. Сил встать уже не осталось.

Звездная ночь на нее смотрела сверху, выл ветер в вышине, с разбега заныривал в пустые окна старой усадьбы — холодно там было, не спасали ни стены, ни одеяла, в которые Мстиша завернулся, свил себе из них гнездо и сидел там, раны зализывал. Огонь бы разжечь, да боялся раненый Волчок огня больше, чем холода. Это Мстиша мерз, в одеяла кутался, дрожал весь от холода и от боли.

Кася позвала его, погладила светлые волосы, слипшиеся от крови, за собой потянула. Проснулся Волчок, зарычал беспокойно, но Мстиша пошел — и он пошел к Касе. Принюхался к ветру: почуял кровь, почуял, как жизнь вытекает из ведьмы, и оскалился во всю ширь клыкастой пасти, язык алый высунул, нос себе облизнул. Улыбался он по-волчковому, хищно, радостно и зло. Страшно было от той улыбки, но Кася все равно звала их в себе — обоих, единых, связанных проклятием.

Демьян заворчал, заскулил, начал превращаться из пса в черного, страшного, но Кася велела ему тихо сидеть, затаиться. Потом поможет, когда время придет. И Богдан пропал — спугнул его Волчок, заставил спрятаться. Касе тоже страшно было, но она встала, опираясь о бок колодца, и посмотрела, как ползет по снегу к ней черная тень — и человек вроде, и зверь. Так посмотришь — одно, а так — другое.

А луна ярко светит, видно Мстишу ясно, как днем: как идет он, рукой за плечо держится, ногу волочит, а сам улыбается. Тень у его ног извивается вся, меняется, растет, к Касе тянется длинными лапами.

— Здравствуй, красавица! — сказал Мстиша громко. — Что, нашла меня?

— Нашла, — сказала Кася. — Долг вернуть хочу.

— И черта наслала, — Мстиша покачал головой, будто сожалел об этом. — Сначала тебя убью, потом его, — сказал Волчок и клацнули зубы в пасти.

Страшно было и больно, когда он ее есть начал, но Кася коленом в пасть уперлась, рукой за пазуху нырнула, схватила нож, сама в Волчка полезла. Она помнила, что Тонда делал, как сшивал их двоих, помнила, как видела эти нити, швы и заплаты. Она крикнула Демьяну, чтобы держал Волчка, и начала распарывать то, что осталось от колдовских швов. А за ними — стала срывать со Мстиши Волчка, как шкуру с кролика.

Прав он был, когда говорил, что они срослись давно, одним целым стали. Кася тянула и рвала, сама рычала, как зверь, запускала пальцы в теплое, живое, и резала там, где ногтей и колдовства не хватало. Это было не просто: если бы не колдовство Тонды, если бы не Демьян, который Волчка весь день гонял, если бы не Богдан, который объявился вдруг и потянул Мстишу, Кася не справилась бы.

Луна смотрела на них, круглая, желтая, и на ее лице застыло удивление. Звездная бездна дрожала, звенела от страха вся. Даже ветер замер и все застыло в мире, тишина навалилась — глубокая, как колодец.

Кася измазалась в крови, своей и Мстишиной, в черной — чертовой, в ошметках волчковой шкуры и еще незнамо в чем. Она стянула кафтан, потому что он промок насквозь, пропитался липким, горячим, отяжелел. Мороз отрезвлял, как пощечина, рука болела, в боку ныла собственная боль, а вокруг была боль — Мстишина.

Замер нож в Касиной руке, липкий весь, в крови, жире и шерсти. Он затупился уже, еле резал. Дзинкнула последняя нить, порвалась последняя жила, разрезанная острым чертовым когтем, дернул Богдан Мстишу на себя — и все они упали на снег, залитый кровью.

Кася дышала часто, сердце в груди билось гулко. Ее бы стошнило, если бы было чем, если бы были силы вытолкнуть из себя омерзение и страх. Но сил не было, только усталость и боль. Вот закроет Кася глаза — и заснет, и закончится все.

Черный, страшный навис над Касей — в глазах у него было звездное небо.

— Ты помирать что ли вздумала, хозяйка? — спросил он и положил когтистую лапу Касе на бок, там, где раскрылась снова рана, потому что всю силу, что у нее была, Кася вложила в то, чтобы Мстишу из Волчка вытянуть. — А ну не смей!

Он потянул Касину боль на себя и стало легче. Только все равно вращались звезды на небе, и луна вместе с ними, и пахло вокруг смертью — страшно так пахло.

Кася протянула руку, схватила Мстишино запястье, холодное, как ледышка.

— Живой он, живой, — сказал Демьян. — Пока живой. Надо в тепло оттащить, а то помрет. А ты ж не того хотела, а, хозяйка?

— Не того, — ответила Кася.

Демьян обернулся сначала тем ладным парнем, который у башни был, потом — мальчишкой, потом — мужичком в красном колпаке, будто не знал, кем стать. Стал возницей, помог Касе подняться, накинул ей на плечи свой тулуп, потому что Касин кафтан лежал на снегу истрепанной тряпкой.

— Вот так, хозяюшка, — сказал Демьян. — Вот так. Вот, видишь, как все вышло? Плохо что ли? Хорошо!

— Хорошо, — ответила Кася и улыбнулась сквозь слезы.

В груди щекотно было и больно чуть-чуть, будто бы распирало ее изнутри колючее, теплое что-то, светлое очень.

— А Богдан где? — спросила Кася, оглядываясь.

Демьян завернул Мстишу в шкуру мехом внутрь, поднял, кряхтя.

— Так на небо глянь, — глухо сказал он. — Спать ему пора, устал — и уполз, как небо посветлело.

Касе казалось, что все еще ночь кругом, но нет — с одной стороны звезды и правда гаснуть начали. Это сколько же времени прошло?

— Сколько ни прошло, все наше было, — ответил Демьян. — Пойдем, костер зажжем, Касенька. Катаржина, — поправил он себя. — Только нож не забудь. Сама знаешь, кому его отдать надо будет.

Черт показал Касе, как заставить огонь гореть, а воду — уйти прочь из дерева, чтобы оно стало пищей огню. Он показал ей точки на теле человека, на которые можно нажать — и кровь побежит быстрее, и те, от удара в которые тело застынет, окаменеет, станет почти неживым. Он рассказал, как начертить круг, за который ни черт, ни мертвец, ни прочая нечисть пройти не сможет, как заклясть от чужака дверь.

Мстиша, бледный и почти мертвый, лежал у огня. Большой костер получился, прямо на деревянном полу его разожгли — на паркете, сказал Демьян и громко смеялся над этим, а Кася понять не могла, почему. От огня шел жар, а Кася из того жара силы тянула, свои раны лечила и Мстишины заговаривала. Голова болела от этого, пальцы дрожали, но Кася держалась.

Демьян сбежал куда-то, вернулся с кувшином, дал Касе.

— Что там? — спросила она подозрительно.

— Вода святая, — ответил черт и рассмеялся, увидев ее удивленное лицо. — Сливки там, Катаржина. Пей. Только не много, плохо станет. Потом этого напои, — он кивнул в сторону Мстиши. — Когда очнется. А то захлебнется еще.