Нет, не бывает такого!

А что бывает?

— Зачем? — прошептала Кася, когда Найдена подошла ближе.

Та остановилась в паре шагов, замерла. Отбросила бесполезный уже самострел. Посмотрела на Касю, задрав подбородок, но не сказала ничего. Кася не могла ее прочитать, как прочитала в избе Серафиму и Петера.

Темнота вокруг густела, наливалось мраком небо, крепчал мороз. Луна, круглая, как звериный глаз, показалась над холмами, свет ее лился на землю, делал все вокруг серебряным, тени — черными, страшными.

— Затем, — сказала Найдена. — Что надоело мне в башне без дела сидеть, а дядька меня никуда не пускал. Будто безрукая я, бесполезная! — выкрикнула она яростно.

— Хорошо же ты пользу доказала, — усмехнулась Кася и вспомнила это Найденино "я бы убила".

Нет, Демьян не прав был: не такое уж доброе у разбойной царевны сердце. Не в дядьку пошла.

Найдена вдруг вздрогнула, провела ладонью по лицу, смахнула невидимые слезы, шмыгнула носом.

— Я все испортила, — выдохнула она и разрыдалась, упав коленями в снег.

Кася отступила на шаг, испугавшись этого порыва. Она посмотрела на крыльцо — не появится ли еще кто, Лиса, например? У этого-то не только самострел будет, но и нож в сапоге и шило за поясом. Он Касю сразу убьет, реветь в снегу не будет. Но нет, из избы больше никто не выходил. Кася сглотнула, не зная, что теперь делать. Мысли путались, тело мерзло и теряло вместе с кровью силы — оно уже казалось Касе чужим, слишком медленным, непослушным.

Найдена замерла, вскинулась, уставилась куда-то в сторону, где ворота. Кася подумала, что та голову ей опять дурит, но когда Найдена закричала, совершенно по-девичьи, будто увидела крысу или дохлую ворону, или кто за шиворот ей льдинку закинул, и отползла назад, дергаясь и не переставая кричать, — вот тогда Кася обернулась.

У ворот стоял Богдан, стоял — и гладил бок белоснежного коня, того, который у Демьяновы сани возил с таким же братом. Того, на котором Найдена, видать, приехала, раз привязан он был у ворот, а не совсеми в хлеву. Богдан его гладил, конь подставлял голову, махал хвостом, тыкался белым носом в плечо мертвецу, а тот — Кася ушам не поверила! — смеялся, будто лед шелестел, крошился, падая вниз.

И на Касю совсем, совсем не смотрел. И не пахло им совсем, а, может, Кася не чувствовала запаха сырой земли и тлена — все забивала кровь.

Там, где лежал Петер, на снегу тоже пятно расползалось, черное в свете луны, а на деле — красное, как давленая клюква.

Хлопнула дверь — выскочил Лиса, замер, выругался по-своему, по-степному, назад в избу убежал. А Кася бросилась к Богдану. Ей казалось — быстро, а было — медленно, еле волочились ноги, вязли в снегу.

— Здравствуй, Богдан, — выдохнула она, когда до того оставался — шаг.

— И ты здравствуй, Касенька, — ответил мертвец, гладя конскую гриву костлявой рукой. — Что-то не торопилась ты ко мне! Заскучал я! Дай, думаю, проведаю, как она там? — он усмехнулся остатками губ. — Смотрю, а ты ко мне ближе стала! Капает из тебя жизнь.

— Капает, — ответила Кася. — Скоро совсем твоей стану.

— Что? Не помогли добрые люди? — спросил он с грустью. — Зря тебя к ним отвез!

— Помогли! — заверила его Кася и еще шажок сделала, схватилась за Богданов рукав — ткань была промерзлая вся, хрупкая, под пальцами сыпалась будто бы. — Это один такой... недобрый среди них попался.

Найдена что-то кричала за спиной, а Кася потянулась к Богдану.

— Милый, — сказала она, улыбаясь едва — сил не хватало. — Ехать надо, за шкурой-то. Луна ярко светит, дорога легка будет, гладко ляжет. Конь дорогу знает… Знаешь же, родной? — Кася потянулась к Найдениному коню.

Тот покосился на нее темным, как полынья, глазом, серебряно заржал, ткнулся носом в локоть.

Богдан замер, посмотрел на нее — в черных провалах мерцало что-то, будто и правда были там глаза.

— Нас ждут там, — сказала Кася. — И дом твой ждет. Пора, Богдан!

Касе казалось: видит она и мертвое тело, и того, кем оно было когда-то. Черты его, знакомые, милые, проступают над истлевшей плотью, оттого и кажется, что улыбается Богдан, пусть и нет у него уже губ. От того кажется, что мерцают глаза, хотя и нет у него уже глаз.

Здесь ли душа Богданова, та, которая птицей станет?

Кася смотрела на мертвеца и понимала: здесь. Слышит ее сквозь голод лютый, к ней тянется.

— Ну, так поехали! — сказал Богдан радостно.

Он легко подхватил ее — в боку снова закололо, Кася охнула — усадил на спину коня, сам рядом запрыгнул. Серебристая сбруя, ледяная, колючая, сама под его пальцами возникла. Снежный вихрь взметнулся под копытами, засвистел в ушах ветер, лицо обожгло холодом, снежинки в щеки впились.

Кася едва успела обернуться, бросить из-за плеча взгляд — увидела, как кинулась за ними Найдена, как снова открылась дверь — вышел Щука, который тащил за ворот Лису. Тонды не было, от того сердце вниз упало.

Рука Богдана поудобнее перехватила Касю, легла ей на пояс, крепко прижала к телу.

— Не мерзнешь, любовь моя? — спросил Богдан.

— Нет, Богданушка, — отозвалась Кася. — С тобой мне — не холодно.

Она сунула руку за пазуху, проверила нож — тот на месте был. Никуда не делся. Только ножны были липкими, и все было липким — рубаха, пояс, все пропиталось кровью. И пальцы Каси тоже были в крови.

Ветер свистел в ушах, летели вокруг снежные искры. Луна светила ярко, почти как солнце, и бежала по белому снегу глубокая, черная тень: это мертвец вез Касю прочь от людей, на верную гибель.

II

Касе казалось: не по земле они едут, а над землей летят. Вот перемахнули речку, скованную льдом: из полыньи посмотрели на Касю злые рыбьи глаза водяного духа. Вот пронеслись по улице большого села: черные дома стояли тихо, как мертвые, собаки не лаяли, не пахло ни дымом, ни хлебом, ни человеческим жильем. На высокой колокольне Кася увидела огонек, блеклый, призрачный, заметила там белесую тень мужика в высоком колпаке. Отвернулась — не нужно было за нечистью подглядывать, не к добру оно. Вот объехали лесок по самому краю, а из леса вышла лиса, наклонила ушастую голову, тявкнула им вслед.

Долго ли, коротко ли, быстро ли, медленно ли — но долетели они туда, куда было нужно.

Деревянная княжеская усадьба стояла у самого леса. Была она большой: Касин родной двор пять раз внутри поместить можно было! Когда-то давно, наверное, вела к высоким резным воротам расчищенная дорога, но сейчас вокруг лежал снег, ровный, белый. Только звериные следы по нему бежали, как стежки по ткани.

Богдан остановился у ворот, спрыгнул на землю, помог Касе спуститься.

— Вот и приехали, душа моя, — сказал он. — Видишь, как я говорил. Дом у меня деревянный. И братья — рядом живут.

Кася посмотрела наверх: как в ее сне, на воротах висел мертвец. Не без труда — в лунном свете-то! в полуистлевшем-то трупе! — но узнала она Красавицу, ведьмовское чутье помогло. Повесили его уже мертвым, с разодранной грудью. Видимо, в назидание другим постарался Волчок.

— А я-то думала, ты про гроб говорил, — сказала Кася.

Бок почти не болел, только холодно было ужасно. Не от мороза — от близости смерти. И ее, Касиной, и той, что была вокруг.

Богдан расхохотался низким, каркающим смехом.

— Был бы, Кася, у меня гроб, так спал бы я в нем, — сказал он. — Чего стоишь? Проходи!

Кася вошла в ворота.

Это место когда-то было красивым, богатым, полным жизни, людских голосов. Кася помнила городские усадьбы в Торжке, но они ни в какое сравнение не шли с этой! Господский дом в два яруса смотрел на Касю окнами, в которых сохранилась еще стекло — не слюда даже, настоящее стекло! Луна отражалась в нем и окна казались живыми, будто бродит кто-то там, внутри, по темным покоям.

Пахло гарью, пахло падалью и почему-то — гнилыми яблоками.

Невдалеке чернели деревья — сад, поняла Кася, только собирать яблоки некому было, вот они и попадали, сгнили.

Она видела сгоревшие амбары, остов конюшни, уцелевший хлев, колодец под покосившимся навесом. Ни души здесь не было, но Касе казалось, что тени тех, кто жил здесь когда-то, наблюдают за ней.