Тонда зашевелился, посмотрел на Касю, приподняв голову.

— Ты чего? — спросил он хрипло.

— Тебя проведать пришла, — ответила Кася.

— А пахнет чем? — он наморщил нос, скривился весь. — Гадостью несет.

— А это Найдена принесла, — сказала Кася. — От Хоря тебе лекарство. Только я его пролила.

Тонда снова поводил носом, нахмурился еще больше, а потом сделал Касе знак поближе придвинуться:

— Хорошо, что пролила, — прошептал он. — Это не лекарство. Запомни запах, Катаржина. Так порча пахнет, когда через еду ее наводят.

Кася похолодела. Тонда сжал ее запястье:

— Скажи им, что я совсем плох, — велел он тихо. — Что меня лихорадит, до утра промучаюсь. Нож с собой?

— Д-да, — кивнула Кася и на всякий случай проверила ножик — тот был за пояс заткнут под рубахой, крепко держался в ножнах, которые Демьян приволок.

— А черт где?

— За Мстишей приглядывает, — Кася сощурилась.

— Не зови пока, — велел колдун. — Лучше сама к нему беги. Случится что, обо мне не думай, поняла? — он посмотрел ей в глаза. — Поняла?!

— Поняла, — ответила Кася тихо, одними губами.

Предчувствие беды, холодное, как ледяная глыба, зашевелилось в животе. Тонда приложил палец к губам, призывая к тишине, и лег, но глаза не закрыл. Слушал, что происходит, и Кася тоже слушала. Колено чесалось, зудело, а во рту появилась странная горечь, будто еловую ветку пожевала.

— Кася! — крикнул Лиса. — Что там колдун?

Кася посмотрела на Тонду. Тот перехватил ее взгляд и кивнул.

— Спит! — крикнула Кася. — Жар у него!

Внизу зашушукались, послышался плеск — вино, догадалась Кася.

— Давай к нам! — крикнула Найдена.

Кася снова посмотерла на Тонду.

— Иди, — шевельнулись его губы.

Кася напротив — думала, что скажет остаться. Она осторожно пошевелилась, отодвинула занавесочку, свесила ноги. Ее тут же схватили, вырвали наружу, повалили на пол. Лиса навалился сверху, придавил коленом и руки скрутил. Кася завозилась, задергалась, но колено только сильнее в спину уперлось.

— Тихо лежи, — велел степняк. — Лучше будет.

Кася попыталась приподнять голову, посмотреть вокруг — ей не мешали, но многого было не разглядеть. Кикиморка где-то пряталась. Серафима стояла в углу. Щука — за столом сидел, но в том, как вытянулись его ноги, было что-то неправильное. Петер беспокойно постукивал носком по полу: тук-тук-тук, тук-тук-тук.

Бубенцы зазвенели серебряно, зашелестела одежда.

Найденины сапожки, щегольские, красные, оказались рядом с Касиным лицом.

— Подними, — велела она.

И Лиса рывком поднял Касю, приставив что-то острое к ребрам.

Теперь было видно, что Щука лежит на столе, как перебравший пьяница, руку под голову подложив. Он спал, это было видно по тому, как вздымалась грудь и раздувались ноздри. Петер — не спал, сидел, нахохлившись, и смотрел на Касю злым, острым взглядом.

— Кася, — сказала Найдена и подошла ближе. — Не хочешь ли черта мне отдать?

Она улыбалась приветливо, как любимой сестре, но острое железо, упиравшееся Касе в бок, говорило совсем о другом. От Лисы пахло вином и травами, потом, веселой злобой тянуло — Кася ее тоже чуяла. Так же, как чуяла страх — от Серафимы, смятение — от Петера. Только Найдена не пахла ничем, кроме порчи и самой себя.

Прав был Тонда, когда велел Демьяна пока не звать.

— А на кой тебе черт? — спросила Кася.

— Как это? — Найдена подняла брови. — Мстишу убить!

Кася усмехнулась:

— Самой проще, Найдена, — сказала она.

— А тебе зачем черт? — спросила Найдена. — Если ты все сама и сама?

— А незачем! — ответила Кася. — Отпущу его, как жениха своего упокою. А сама домой вернусь.

— Так отдай! — вскинулась Найдена, выкрикнула это Касе в лицо: — С чертом столько всего сотворить можно! В золоте, в шелках ходить! Бед не знать!

— Правда? — спросила Кася ехидно и вспомнила Ждану. — И что бы ты сделала, будь у тебя черт?

— Убила бы Мстишу и сама княжной стала бы! — ответила Найдена. — Или дом бы отстроила для дядюшки! Деда бы вылечила...

Касе стало ее жалко. Правда Демьян сказал: у Найдены сердце доброе. Просто добра она не ко всем.

Можно было бы напомнить про то, как Найдена к ней в подруги просилась, но Кася сглотнула горьковатую слюну, вздохнула и сказала совсем другое.

— Не боишься, что дорого за это заплатить придется? — спросила она. — Вон, у Петера можешь спросить, как черт плату берет. Петер! — Кася посмотрела на него. — Расскажи своей госпоже, каково оно!

Петер отвел взгляд, промолчал. Ему не нравилось то, что Найдена делала, но он отчего-то не торопился вмешиваться. От этого Касе горько стало.

— Что, молчишь? — спросила она ядовито. — Раз нечего сказать, то я расскажу! Черт, Найдена, твою душу есть будет. Это больно, как любимого терять. Даже больнее, — Кася чувствовала, что по щекам потекли слезы. — Будто вдруг понимаешь, насколько ты один на этом свете, никого нет, кто родным был бы. Нет, не могу, — всхлипнула она. — Не описать, как это больно!

Найдена слушала ее, сжав губы, и не ясно было, о чем она думает.

— Будь моя воля, никогда бы с чертом не связалась! — выпалила Кася. — И тебе не отдам! Не потому что жадная, нет! — она схватила воздух ртом, потому что в груди его не хватало. — Потому что никому не пожелаю того, что он...

Найдена вдруг ударила ее по лицу, наотмашь.

— Замолчи, — сказала она холодно. — Не хочу твое нытье слушать! Стращаешь больше!

Глаза ее сощурились. Кася видела, что Найдена посмотрела куда-то ей за спину, а потом кивнула — и то острое, что упиралось Касе в бок, исчезло на миг и вернулось уже с горячей, страшной болью.

Боль эта заслонила собой остальной мир. Подогнулись колени, ладони ударились об пол. Рядом кто-то кричал, топали ноги, бились кулаки о тело, билось тело о стены. Кикиморка в суете прошмыгнула к Касе, потянулась к ране, которую та зажала рукой — красное, теплое текло из Каси, набряк пояс, пропитался кафтан. Кикиморка приложила крошечную ладонь туда, где билось, где болело, откуда вытекала жизнь — и стало легче.

Потом сапог Лисы отшвырнул нечисть в сторону.

А потом Лису повалила на пол Серафима.

Касю подняли чьи-то руки, толкнули к выходу. Она оглянулась — увидела свалку тел, увидела Тонду, который был бледен, бел почти, как печная стенка, держал Найдену за пояс, а Найдена тянулась к Касе и было в ней что-то от Жданы в этот миг.

Только Щука спал за столом, как ни в чем ни бывало.

Петер вытолкнул Касю в сени, поволок дальше, на крыльцо. Кася испугалась — сейчас убьет. Что тогда с чертом будет? Достанется ли Найдене, если Кася умрет? Не это ли Найдена задумала?

А потом Кася подумала: а где черт? Неужели не почуял, что ей плохо?

И от этой мысли еще страшнее стало.

Петер отпустил Касю, перевел дух, наклонившись и опершись о свои колени. Кася стояла напротив, держалась за бок. Предночье, ясное, светлое, с малиновым заревом на западе и нежно-лазоревым небом, холодило щеки, кусалось морозцем. Сквозь запахи зимы, лошадей и дыма пробивался еще один — запах крови, ее, Касиной, крови.

— Тебе бежать надо, — сказал Петер.

— Ага, — ответила Кася, все еще не веря, что он ей помог.

— А я дурак.

— А Тонда? — спросила Кася и вспомнила, как тот велел ей о нем не думать, если что случится.

— А колдуну помо... — он не закончил, захлебнулся словами, когда горло ему пронзила толстая стрела.

Найдена опустила самострел. Она стояла на крыльце, одна, растрепанная, с порванным воротом рубахи. В меркнущих сумерках Касе показалось, что на лице Найдены отразилось почти детское удивление, как будто бы она не знала, что если выстрелить в человека и пробить ему горло, то человек упадет на снег мертвым.

Боль в боку проснулась: чары кикиморки истлевали, надолго их не хватит. Кася прикрыла глаза. Она часто дышала, глотала морозный воздух с жадностью. Серце в груди бешено билось, того и гляди — пробьет ребра и выпрыгнет.