Волосы его отросли почти до плеч, но в косы Лиса их пока не заплетал.

Сердце в груди заколотилось бешено, в ушах зашумело.

Кася облизала пересохшие губы.

Чугай смотрел на нее, щурясь и раскуривая длинную тонкую трубку.

— Я, госпожа Катаржина, человек деловой, — сказал он. — Вокруг да около ходить не приучен. У тебя, я знаю, черт есть.

— Есть, — ответила Кася.

Она стояла напротив Чугая, переминаясь с ноги на ногу, и не решалась сесть на указанное место — рядом с Хорем и Тондой, слева от главаря.

— Почему отдашь?

— Не отдам.

— А если я очень попрошу? — вкрадчиво спросил Чугай. — Племяшенька моя, Найденушка, очень черта хочет завести. А ты, как я слышал, очень хочешь Волчка найти и убить. Может, сговоримся, а, госпожа Катаржина? Ты нам — черта, а мы тебя на волков охотиться возьмем.

Кася сглотнула.

Седой смотрел на нее из-под полуопущенных век, лениво, как дремлющий пес смотрит на гуляющих по двору котят. Лиса — с хитрой выжидающей ухмылкой, Щука — безразлично. Они то ли не узнали ее, то ли делали вид, что не узнали.

Живой глаз Хоря посверкивал зеленью.

— Я его отпустить обещала, — сказала Кася. — Как отпущу, он волен на службу наняться, к кому захочет.

— Вон оно как, — покачал головой Чугай. — И о смерти, я слышал, не просишь? Совестливая ведьма, ишь! В тебя такая, колдун?

— Не я воспитывал, — ответил Тонда и вдруг улыбнулся. — Но кого другого в ученичество не взял бы.

Кася почувствовала, как в груди теплее стало.

Чугай затянулся трубкой и закашлялся. Хорь подал ему питье, зачерпнув из котла.

— Я тоже совестливый был, — сказал Чугай, прочистив горло. — Пока беда за тощий зад не схватила. Хорошо быть добреньким, когда ничто жопу оттяпать не норовит, — он усмехнулся. — У Мстишки, вон, совести нет, давно Волчок ее сожрал, переварил и… кх-кххррр…

Он снова закашлялся, сплюнул на пол и зло отбросил трубку.

— Дрянь какую-то мне подсунул этот твой степняк, Щука, — проворчал Чугай. — Сам пусть ее жжет!

Лиса улыбнулся во весь рот, мазнул взглядом по Касе, подмигнул — узнал! узнал!

— Черта не продам, — сказала Кася, глядя на Чугая. — И приказывать ему убивать не буду. Но на волка охотиться очень хочу!

Щука с Чугаем переглянулись.

— Говори ты! — велел Чугай.

— Да что говорить-то, — Щука вздохнул. — Девка дура, видать. Мы, — он поднял на Касю взгляд, усталый настолько, что казался мертвым, — Мы все, и мои люди, и люди моего брата Волчка с осени гоняем по лесам. Людей его кого повывели, на площадях повесили, кого в суды передали, на том спасибо. А самого Мстишу ни железо не берет, ни колдовство.

— Или мешает кто, — пробормотал Хорь.

Тут уже закашлялся Тонда.

— И ты думаешь, ведьма, что пришла, ножкой топнула, в руки хлопнула, условий наставила — и мы поскакали снова его ловить? — голос Щуки становился ворчливым и яростным. — Нет уж, устал я!

Он хлопнул себя по бедру, встал и пошел к выходу. Только бросил напоследок:

— Хотите Волчка гонять по снегу — это без меня!

Повисла тишина. За Щукой никто не пошел, но и к разговору возвращаться не торопились. Кася покраснела: она боялась, что над ней посмеются, попытаются обвести вокруг пальца, скрутят их с Тондой и заставят ее Демьяна отдать. Но добрые люди, не разбойники и правда оказались не разбойниками — просто людьми, уставшими от зла, рядом с которым жили и которое долго не могли побороть.

— Да сядь ты уже, — сказал, наконец, Чугай.

И Кася села рядом с Тондой, вцепилась в козью шкуру пальцами, отвела взгляд. Ей было неуютно, неловко и душно от запахов и жара огня, но уже не так страшно. Демьян где-то в углу затаился, спрятался в тенях подальше от икон. Кася чувствовала его, но не видела.

— Прости моего брата, госпожа ведьма, — сказал Чугай, хотя в голосе у него сожаления не было — только усталость. — Тут каждый к Мстише княжичу свой счет имеет, а у Щуки этот счет за осень вырос.

— А у кого тот счет не вырос, — вскинулся седой и худой, с крючковатым носом. — У всех он растет. Надо тварь прижать! — и он ударил ребром ладони о другую ладонь.

И добавил что-то на чужом, лающем языке.

— Осади злость, Петер, — ответил ему Чугай. — Все устали. Щука прав, госпожа ведьма, — сказал он Касе, спокойно и ровно. — Не берет Мстишу ни железо, ни колдовство. Ранишь его, а он, паскудник, раны на себе лечит, от стрел уворачивается, уходит путями колдовскими от погони. Вот ты скажи, ведьма, если мы тебя на охоту возьмем, толк-то от тебя будет? Не станешь под ногами путаться и делу мешать?

— Не стану! — выпалила Кася. — Пригожусь вам!

— И говорит тогда зайчишка Васе-царевичу, — нараспев протянул Лиса, не сводя с Каси хитрого прищура. Добавил он пискляво: — Не бросай меня в куст, я тебе пригожусь!

Все засмеялись, кроме седого: тот стоял, прикрыв глаза, будто бы задремал.

Кася поерзала, почесала руку о жесткую шерсть.

— Я слышала, — сказала она, не поднимая взгляда. — Что убить его может девица, которой он зло причинил. А он моего жениха убил и упырем сделал. И на мне шрам оставил, — Кася коснулась щеки.

Чугай расхохотался, Петер — тоже, железным таким, каркающим смехом. Лиса улыбнулся, но не по-веселому, по-злому.

— Если б каждая девка, которой Мстиша жизнь испортил, легко убить его могла, давно бы Мстишу в земле черви доедали, — сказал Чугай. — Вот если б ты черта попросила Волчка прибить…

— Даже если бы попросила, — призналась Кася. — Не знаю, кто кого бы одолел. Демьян сильный, но и Волчок сильный.

Она видела, она знает. Раненого Мстишу Демьян прогнал, но про земли его говорил, что ему, черту, страшно по ним ходить, лежку Богдана-упыря искать.

Кася положила руку на нож, подумала — не сказать ли про него? Но не стала. Побоялась, что нож отнимут.

— Вот видишь, — сказал Чугай.

— Вижу, — понуро ответила Кася.

Петер хмыкнул, шмыгнул носом. Посмотрел на Касю — взгляд его был колючим.

— Что, ведьма, думала, юбкой махнешь — и за тобой пойдут, как миленькие? Не, — он оскалился в злой усмешке. — Устали мы. Не только Щука, все устали. Тошно от безысходности-то, — он отхлебнул из глиняного стакана, крякнул. — Раз не можешь предложить чего дельного, то зачем ты нам нужна? Только постель согреть, да и то…

Он добавил что-то на своем языке и вдруг закукарекал, осекся, вытаращил глаза. Глотнул вина — и поперхнулся им, закашлялся. Пришлось Лисе встать и по спине его похлопать.

Степняк перехватил Касин взгляд, подмигнул.

Кася вспыхнула, в ушах зашумело. Голова закружилась.

Тонда хитро улыбнулся, положил руку ей на плечо, шепнул:

— Тихо, Катаржина. Не натвори бед.

Кася заставила себя глубоко вдохнуть тяжелый, полный запахов и дыма воздух. Она снова прислушалась, не к людям вокруг — к башне, ушедшей в землю, к старым ее камням. Не было в ней привычной домашней нечисти, духов, привыкших жить рядом с людьми, но было другое, незнакомое Касе, но не злое — равнодушное к людям.

“Кто ты?” — спросила Кася. Но ей никто не ответил.

— Петер-Петер, — проворчал Чугай и Кася дернулась, чуть не вскрикнула — так странен ей был человеческий голос. — Доброе вино злой язык наказало. Не обижай мою гостью, — попросил он ласково, но за этой лаской будто слышалось медвежье ворчание. — Мы, может, люди чужие, но беда у нас — одна.

— Так разве ж я не прав? — нахмурился Петер. — Вон, Хорь колдовством только потрепал Мстишу, а убить — не убил. А тут — девчонка стриженая! Худющая! Подержаться не за что!

— И правда, худющая! — добродушно хмыкнул Чугай. — Но я слышал, что колдовство много сил требует, потому колдуны жрут за троих. И чем колдун лучше, тем он костлявее. Правду говорят, Тонда?

— И да, и нет, — спокойно ответил Тонда, но объяснять не стал. Другое сказал: — Послушай, Чугай, Петер прав: Хорь для вас свой, а нас вы в деле не видели. Да и за голову Мстиши, я думаю, царская награда уже назначена, может, и незачем его трогать. Но я видел его, знаю, что он одичал, волчьего в нем больше стало, чем человеческого. Знаешь, что это значит, Чугай-батюшка?