Спала Кася крепко и снилось по началу ей хорошее, теплое. Может, в одеяле красивом было дело, может — устала ее душа так, что хотя бы во сне искала утешения. Были во сне и матушка, и отец, и сестры, и ребенок Маржанкин — весной народившийся, на Пасху. Кася смотрела на него, подержать просила, а Маржанка такая отпрянула, обхватила младенчика покрепче, лицо его от Каси отвернула.

— Ты кто? — спрашивает, а у самой глаза огромные, испуг на их дне плещется.

Тут-то Кася и проснулась. Не сразу — поворочалась, полежала с закрытыми глазами, пригрелась же, не хотелось вылезать.

Рядом кто-то ходил, песенку тихо пел: про широкую степь, у которой ни конца нет, ни края, и холодно в ней, и звезды острые светят, и смерть по степи ходит, волчьими глазами смотрит, железными клыками лязгает, воет жалобно.

— Развела тоски! — проворчало голосом Демьяна. Возницы Демьяна, взрослого. — Других песен нет что ли?

— Отчего нет? — ответила Найдена лукаво. — И веселые знаю. И... такие, что девкам знать не положено.

— Так спой!

— Душа не лежит к ним, — вздохнула Найдена с напускным сожалением. — Грустить хочется, плакать — хоть в песнях. Но не пора ли, — она подошла к тому уголку, в котором Кася спала, — хозяйку твою будить?

— Да она сама уже проснулась, — ответил Демьян.

Кася засмущалась, не нашла спросонья, что такого ответить, только рассеянно улыбнулась.

— Поднимайся давай, — сказал Демьян ласково. — Ждут тебя.

— Кто ждет? — спросила Кася.

— Господь с Богоматерью и святая Серафима! — выдохнул Демьян и добавил ровно и спокойно: — Чугай вернулся. Тонда с ним говорит, велел тебя привести.

Голос у него был почти веселый, не испуганный, но Кася все равно подскочила, заозиралась. Она попыталась отряхнуться, расправить одежду, помятую от дороги, от сна, пригладить пятерней растрепавшиеся волосы. Новый гребешок, подаренный колдуном, она с собой взять забыла.

Найдена заметила эту суету, скривила губы, повела презрительно глазами. Она сбросила с сундука, на котором сидела, овечью шкуру и открыла его.

— Выбирай! — махнула она рукой. — Что понравится — то твое!

Кася не стала воротить нос и скромничать.

Если в первом сундуке лежали ткани, то тут была одежда, разная, побогаче и поскромнее. Кафтаны, платки, юбки, сарафаны, мужские порты, женские платья, рубахи из льна и из шелка, платки, пояса — целый ворох всего. Не все было новым, попадались вещи с потертостями, заплатами, прорехами, даже с пятнами.

Кася вытянула рубаху, которая казалась ей впору, спросила:

— Откуда это?

Найдена ответила:

— Что в наследство досталось, что благодетели подарили. Не бойся, сирот не грабил никто, с мертвецов добро не снимал.

— Да, я слышала, что вы не разбойники, — ответила Кася.

Она приподняла цветастую шерстяную юбку, которая ей приглянулась, синюю, с пущенной по подолу широкой узорчатой полосой. Под юбкой пряталась старая тряпичная куколка, показавшаяся знакомой. Кася взяла ее в руки, чтобы рассмотреть.

— А это мое! Не трогай!

Найдена выхватила куклу, прижала к груди. Глаза ее недобро сверкнули, как будто бы Кася попыталась куклу украсть, а не просто любопытствовала.

— Больно надо! — огрызнулась Кася и тут же пожалела о резкости.

Подумала: а что, если эта кукла — все, что у Найдены на память о ком-то важном осталось?

А та сунула куклу себе за пазуху, посмотрела на Касю внимательно.

— Лучше порты бери. Вон те, красные. Их мой средний братец носил. И кафтан тот — тоже его, тебе впору будет. В платье на волков не охотятся, Кася. Особенно — на этого.

Демьян, который терпеливо ждал, сидя в углу, согласно хмыкнул.

— Давай, Кася, побыстрее наряжайся. Я за порожком подожду, — сказал он и вышел прочь, оставив девушек одних.

Чуть дрожа от холода и волнения, Кася переоделась в чужое. Пришлось подпоясаться ремнем, чтобы портки не слетели, а кафтан из доброго, теплого сукна был широковат в плечах. Найденин брат, когда носил эти вещи, был, может, младше самой Каси. Что с ним стало? Вырос? Погиб?

— Держи! — Найдена кинула ей сапоги, добротные, кожаные, с маленькими ремешками на голенище, чтобы затянуть под себя.

Когда Кася переобувалась, выронила ножик, замотанный в тряпицу. Она успела его поднять, но это не укрылось от Найдены.

— Что там у тебя?

— Нож.

— А зачем?

— А зачем нож нужен? Чтобы резать!

Кася заткнула нож за пояс.

— Я на волка с ним пойду, — сказала она.

Найдена расхохоталась. Замолчала она резко, посмотрела на Касю, наклонив голову к плечу.

— Правда, что ли?

— Ну, правда, — ответила Кася.

Свой платок она накинула на плечи, завязала узлом концы, чтобы не слетел.

Найдена подошла ближе, надела ей на голову шапку — темно-синюю, теплую, заломила лихо, положила руки Касе на плечи.

— Вот теперь — хорошо! На разбойницу стала похожа, — ухмыльнулась она довольно. — А про Волчка я тебе вот что скажу, — Найдена наклонилась к Касиному уху и прошептала. — Я слышала, что убить его может девка, которую он всего лишил. Что одна девка его создала ненавистью — другая убьет.

Она провела пальцами по Касиной раненой щеке, прошептала что-то — щеку обожгло, как лед приложили, и ноющая, саднящая боль, которая беспокоила Касю весь день, исчезла.

Найдена улыбнулась.

— Иди, — сказала она. — Не бойся дядьку, он добрый. Не обидит. А если кто другой обидит, так я разберусь.

Демьян похлопал Касю по плечу. Сказал:

— Вот теперь видно, что ведьма. Сама в красном, глаза злостью горят!

Прозвучало это самодовольно, будто бы это Демьян ее приодел и разозлил.

Кася сдвинула брови, стиснула зубы, кивнула, мол, пойдем. И они пошли.

Снаружи уже ночь была, в подземелье серый сумрак сменился непроглядной тьмой. Огонька, который Демьян с собой в фонаре взял, хватало, чтобы на три шага вперед видеть. Зато слышала Кася многое: шорохи, шаги, голоса чьи-то.

Вдалеке раздался смех. Ему неистово, с подвыванием ответила собака.

— Отстань от псины, Зван! — подземелье проглотило гневный оклик.

Зван ответил что-то, Кася не разобрала, что-то про "играюсь", "сама же лезет".

Кася пыталась посмотреть на обжитое подземелье новым, ведьминским взглядом, прощупать его ведьминским чутьем, но не получалось. Лес за башней отзывался, сама башня — нет. Она молчала, она стояла, застыв, как будто бы чья-то воля приказала ей оцепенеть или затаиться.

Демьян остановился у поворота.

— Ты, правда, не бойся, Кася, — сказал он тихо. — Я за тобой встану, ежели что, черный и страшный.

— Тебя, страшного, Хорь за ухо оттаскал, — напомнила Кася. — Забыл что ли?

— Так то я от неожиданности слабину дал, — пробурчал Демьян. — А теперь присмотрелся, собрался, сам кому хочешь ухо откушу. И ты, — он ткнул пальцем ей в грудь, царапнул сквозь одежду коготь. — Ты — ведьма. Брови сдвинула, губы скривила, зубы им показала — пусть тебя боятся.

Кася фыркнула в ответ, забрала у него фонарь и завернула за угол.

Ей было страшно, очень страшно. А когда ей страшно не было? С бабушкиной смерти — так все время в страхе жила, пора бы уже страху этому исчезнуть, истереться, потерять в цене и весе. Протух он, страх этот, испортился.

Проход в клеть Хоря завесили тяжелыми шкурами, которые едва пропускали звуки и запахи. Кася отодвинула их, вошла.

Жарко и весело горел очаг, пахло наваристой мясной похлебкой, подогретым вином и — крепко очень — куревом и мужским потом. На скамье у огня сидел человек, одетый в пестрое, с золотым кольцом в ухе. Он был невысок, широк в плечах и напоминал чем-то добродушного до времени медведя, вдруг прикинувшегося человеком. Он увидел Касю, сощурился, блеснули отблески огня в темных глазах.

— А вот и госпожа ведьма пожаловала к ужину, — сказал он громко и махнул рукой: — Проходи, красавица!

Кася осмотрелась, прежде, чем пройти к огню. Людей вокруг было немного: Хорь, сам Чугай, Тонда, который поймал ее взгляд и кивнул, незнакомый Касе седой, но не старый мужчина, очень худой, с тонким носом, изогнутым, как птичий клюв. А еще — Щука, который сидел от Чугая по правую руку, и степняк, в котором Кася не сразу, но узнала Лису.