— Я б тоже ходил, к такой-то красавице, — сквозь смех сказал Мстиша и посмотрел на нее, склонив голову набок. — Может, мне тебя с собой унести? От ножа подальше, к себе поближе. У меня дом богатый, большой, побудешь в нем хозяйкой!

Пока не умрешь — не сказал он, но Кася о том подумала.

Она пыталась отползти, встать, но он мешал, играл с нею, как кот с мышью, и Кася замерла, сжалась вся. Слезы жгли порез, застывали на коже, стягивали ее.

Мстиша сел рядом, наклонился и почти ласково погладил ее по голове.

— Ну, тихо, тихо, — сказал он и поцеловал Касю в лоб. — Вроде ведьма — а плачешь, как маленькая.

Вроде хотел еще что-то сказать, но вскинулся, сощурился, губы зло сжал. Касю он не отпустил, держал за горло, ни пискнуть было, ни дернуться — сожмутся тогда Мстишины пальцы крепко и дышать станет нечем.

Горелым запахло сильнее. Снег затихал, будто бы надоело небу перину бить, сыпал реже. От бани валил густой черный дым. Совсем не такой, как если бы ее топили. А такой, как валил от церкви, когда та горела. Солнечные лучи проникали сквозь этот дым, он светился красным, вокруг летали белые мухи и было страшно смотреть на это.

Мстише тоже не понравилось. Он нахмурился, а потом Кася увидела то, что не хотела бы никогда больше видеть: сквозь человека полез Волчок. Мстиша отпустил ее, упал на четвереньки, захрипел, вывернулись кости, позвоночник выгнулся дугой. Лопнула одежда, затрещало, захлюпало, завыло. Кася зажмурилась, повторяя шепотом все молитвы, которые помнила, а потом раздался другой треск — то рушилась крыша бани, и тут же мимо пронеслось что-то большое, обдав запахом горелого дерева и горелой плоти, запахом паленой шерсти и почему-то серы.

Кася приоткрыла глаза и отползла, не отрывая взгляда от клубка из двух тел. На белом снегу серый Волчок дрался со страшным, черным, тоже будто бы волчком. Дрались они по-звериному, грызлись, выли, били друг друга лапами, рычали и клацали зубами.

— Демьян… — прошептала Кася и обернулась.

Баня горела, летел по ветру пепел, смешиваясь со снегом, падал на крышу дома. Вспыхивали искры и гасли.

Как бы изба тоже не вспыхнула!

Кася не знала, что делать.

Визжащий, рычащий, полный злости клубок, катавшийся по снегу, распался надвое. Замер Волчок, из пасти которого капала кровавая слюна, наклонил низко голову, ощерился и облизнулся. Замер напротив него страшный черный Демьян, прижал к лобастой голове острые уши, оскалил длинные, с Касин палец, клыки, забил хвостом с мохнатой кисточкой.

Он рычал, хрипло, утробно, и в рычании том Кася слышала:

— Пшел прочь!

Она слышала:

— Не загрызу, так покусаю!

Ей казалось, что она слышит проклятья, грязную злую ругань, яростные обещания разорвать, растерзать, разнести волчьи клочки по лесу.

И Волчок отступил. Махнул хвостом, развернулся, посмотрел на Касю — глаза у него были человеческие, светлые — оскалился, будто улыбнулся, и бросился прочь, но не лесом, а к реке, к закатному солнцу. Только снег из-под лап полетел, искрясь.

Лоскуток пепла, похожий на большую серую бабочку, опустился на голову Демьяна ровно между ушей и Кася протянула руку и смахнула его.

Шерсть у черта была гладкая, волосок к волоску.

Он тряхнул головой, посмотрел на Касю огненными глазами, поднырнул под руку — и вот уже летит к горящей бане черный вихрь, тушит пламя, засыпает его снегом. Мешается в кучу белое, черное и серое, тает снег, гаснет огонь, истончается дым, развеивается.

А Кася стоит, еле живая, вытирает слезы, размазывает их по щекам вместе с кровью. Саднит ее рана от слез соленых, и меж ребер так холодно, так пусто, что хочется свернуться клубком — и лежать в темноте, пока не умрешь.

Что-то отсек от Каси волшебный нож, что-то важное, только названия тому она не знала, не могла пока найти.

Кася судорожно вздохнула.

Приедет Тонда — что она ему скажет? Одни беды от Каси, одно горе. Пришла — и принесла с собой лихо, а потом его приумножила, потому что дура она, Катаржина, как есть дура.

— Не грусти, хозяйка, — сказал Демьян.

Он вернулся, надев на себя облик мужика-возницы, и протянул Касе белый платочек.

— На вот, слезки вытри.

Кася вытерла — платок тут же стал весь в ржавых и черных разводах. Видать, копотью лицо тоже измазало.

— Сейчас выдохнем, вещи возьмем, запрем дом — и к твоему колдуну махнем на вьюжных санях. Ну, ты чего? Остаться хочешь и тут подождать? — он приобнял ее за плечи, большой и теплый.

Совсем не страшный будто бы.

— Де… Дедушка… — прошептала Кася.

— Домовой-то? — понял Демьян. — Да жив он, не боись. В лесу схоронился. Все, пойдем, пойдем… А то сопля к носу примерзнет.

II

Тонда вернулся уже в ночи, с домовым — маленьким дрожащим зверьком — за пазухой. Зашел в избу, вытащил его за большие, как у зайца, уши, посадил на пол. Домовой сжался весь, забился в угол и зыркал оттуда огромными круглыми глазами.

Колдун скинул свои шкуры, повесил на крюк.

— Ну, — сказал он, грозно глядя на Касю и Демьяна, притихших на лавке. — Рассказывайте, что натворили!

Они переглянулись — и рассказали. Кася — про ножичек, про Волчка и про Богданову душу, обернувшуюся свиристелями. Демьян — про то, как поймал его Волчок за хвост, запер в бане, колдовством замки закрыл. Потому и пришлось с огнем договориться, пропалить дыру в крыше.

— Но ты не боись, хозяин, — затараторил Демьян. Был он сейчас мальчишка со взрослым, злым взглядом, бойкий и деловитый. — Сгорело маленько, больше дыму было. Я огонь потушил, а дыру ту залатаю, только надо досок раздобыть. Я черт рукастый, а за добро добром платят.

— Да уж, — пробормотал Тонда. — За добро добром…

Вот Мстиша и отплатил, подумала Кася, а потом другое подумала: что она-то не лучше Мстиши, выходит.

Колдун погладил бороду дрожащими пальцами, махнул рукой и тяжело вздохнул. Он подошел к ларю, порылся в нем, достал бутыль зеленого стекла, обвязанную бечевой, как сеткой, с глиняной пробкой, запаянной красным сургучом, и поставил ее на стол.

— Подай чарки, Катаржина. И ужин тоже, нечего сидеть грустить — думать будем, что дальше делать.

У Каси горло перехватило от радости, аж закашлялась. Она-то думала, что колдун прогонит ее, как только в дом зайдет: за сожженную баню, за сбежавшего Волчка, который тут не только горшки побил со злости, но и колдунских следов наоставлял — Демьян ходил, вынюхивал, рычал на что-то.

За добро-то добром платят, а она отплатила — чем? Разрушением и бедой.

Но Тонда прогонять никого не собирался будто бы, не ругался даже.

— А чего тебя ругать? — пожал он плечами, когда Кася поставила на стол горшок со стряпней. — Строже, чем ты сама, никто тебя не наругает. Дай, щеку гляну, — велел Тонда и поднес лучину к Касиному лицу. — Вдруг зашить надо.

Опалило жаром. Порез успел закрыться и не кровил, но ныл, засохшая кровь неприятно тянула кожу. Кася не видела себя в зеркале — и трогать лицо боялась. Да что там: думать о том боялась, потому что как подумаешь — сразу хоть к Богдану иди, ложись с ним вместе в могилу! Это волосы — они отрастут, будет новая коса со временем. А шрам — это шрам, он навсегда на щеке поселится, будет напоминать о том, что случилось.

Может, колдовством Тонда стянет края пореза, сотрет с Касиного лица нежеланный знак? Кася судорожно вздохнула и попросила об этом, чувствуя, как неохотно, трудно ворочается во рту ставший вдруг тяжелым и сухим язык.

А вдруг — возьмет Тонда и откажет?

Колдун не согласился и не отказал. Он вообще ничего не ответил, только сощурился. Дотронулся до ее щеки осторожно, не касаясь краев раны, повернул Касину голову, чтобы получше рассмотреть след от ножа. Покачал головой и, наконец, сказал с горьким вздохом:

— Я бы помог. Если бы мог. Но тут, Катаржина-свет, ничем уже не поможешь. Не простым ножом резали, сама знаешь.

И пошел рыться в своих травках и мазях.

Демьян, который из мальчишки превратился опять в возницу и будто половину избы занял, загородил широкими плечами, откупорил бутыль, разлил в две чарки настойку, пахнущую клюквой и пряностями.