Била же Кася кур и рыбам головы рубила, потрошила дичь и рыбу, видела, как забивают телят, коз и свиней — и ничего. Не екало сердце от жалости, когда трепыхалась на земле обезглавленная пеструшка.

Но ведь тут — не птица, не щука, а человек!

Кася остановилась у крыльца, припорошенного снегом, и поняла, что дрожит, не от холода — от того, что висит на ней долг. Не исполнить его — страшно, а исполнить — еще страшнее. И ком холодный в груди появился, и горло сжалось, и губа прокушенная закровила.

Да что же там так бухает-то, а?!

Ничего, сейчас возьмет нож — и как раз проверит. Главное, с лесенки не свалиться, на полати залезая, а то колени дрожат — ух, как страшно!

Кася прошла сквозь сени, открыла внутреннюю дверь.

В избе было сумрачно, холодно, страшно как-то и одиноко. Необитаемо так, будто в пустой, необжитый дом зашла.

— Демьян? — спросила Кася, озираясь. — Дедушка?

Никто не отозвался.

А потом на полатях завозилось и прямо оттуда ловко спрыгнул Мстиша Волчок.

Одежда Тонды была ему мала: порты коротки и рубаха в плечах узка. Двигался Мстиша плавно, уверенно, будто не лежал еще утром неподвижно на лавке, укрытый одеялами. И бесшумно — может, от того, что был бос, а, может, потому что по-звериному ловок. Кася не знала, почему, но казалось ей, что от него еще сильнее веяло этой живостью, бурной, красивой и страшной, звериной дикой радостью.

— Твое? — спросил Мстиша и подкинул на руке ножик, похожий на рыбку.

Кася не ответила.

— Знаю, что твое, — усмехнулся Мстиша — или Волчок? С кем Кася сейчас говорит? — Постель тобой пахла, девка. А ножик под ней лежал.

— Может, я не девка? — ответила Кася.

— За дурака меня не держи! Я могу девку от парня отличить.

Он подошел ближе.

Кася слышала его дыхание, хриплое, жаркое, как у большой собаки. Чувствовала запах — терпкий, смесь банного духа с человечьим и с запахом влажной земли, мокрой шерсти, крови и смерти. Ей казалось, что от Мстиши идет тепло, что он — единственный живой в доме, кроме нее самой. Только от жизни этой хотелось к мертвецу-Богдану сбежать, такой она была страшной — хищной, кровавой, жесткой.

Снова вспыхнули тонкие серебряные узоры по стенам. Кася знала, что это обереги Тонды от зла, колдун сам ей рассказал. Она потянулась волей к этим нитям, позвала их, попросила Мстишу сдержать.

Узоры задрожали — и вдруг померкли.

У Мстиши зло дернулись губы.

— Колдовством меня связать вздумала?! Так я сам — колдун.

Он бросился на Касю, сорвал шапку с ее головы, схватил за короткие волосы, заставил вытянуться. Было больно, жарко, страшно и неудобно. Кася вскрикнула, забилась, но Волчок бросил ее в сторону — так, чтобы ударилась о стену, как следует приложилась! — и навис над ней. От боли в голове все мысли перемешались, ни за одну не схватиться.

— Что-то не помню тебя, девка, — сказал Мстиша, поглядывая то на Касю, то на нож. — Чтобы я тебе зло какое делал. Ты ж меня этим убить задумала?

Он наклонился ниже, поднес нож к ее щеке, близко-близко, так, что холодом железа обожгло. Нож впился в кожу, оставил саднящую полосу. По щеке потекло горячее, липкое и у Каси зазвенело в ушах. Всю левую половину лица как огнем ожгло.

— Не задумала я! — прошептала Кася. Хотела крикнуть, но голос подвел. — С чего взял? Мы тебя вылечили, а ты…

И не врала ведь. Для другого нож держала, в начале-то.

Мстиша снова схватил ее за волосы и потянул вверх.

— С того, что помню, как ты стояла надо мной и примеривалась. Я думал, — губы его были так близко, что Кася чувствовала их прикосновение к щеке. К той, которая оцарапана. — Думал, что приснилось. А не приснилось, смотри-ка…

Голос стал ласковым, как тогда, в ее сне про Витушку.

— Правду скажи, красавица…

— Я хотела… — захлебываясь начала Кася. — Хотела тебя с Волчком разделить.

— Убить то есть, — сказал Мстиша, улыбаясь.

Он слизнул кровь и цыкнул языком, как если бы отведал блюдо — и ему понравилось.

Кася взвизгнула, забилась, пнула его ногой. Попала куда-то, пусть легонько, но попала! Мстиша от неожиданности отпустил ее, и Кася попыталась отползти в сторону, чтобы… чтобы… чтобы схватить багор, топор, бревно, чтобы ударить, чтобы перевернуться на спину и царапаться, кусаться, биться!

— А-а-а-ай! — вскрикнула она, когда Мстиша наступил ей на запястье, а другой ногой придавил поясницу.

И не сдвинешься, и тяжелая зимняя одежда мешает быть юркой и гибкой, извернуться, улизнуть. И пыльно так, ужасно, не вымела толком сегодня, аж чихать тянет.

Господь милосердный, ну почему она сейчас думает о пыли, о застрявшем меж половиц глиняном осколочке, о паутине в углу?!

И щека болит, ноет, бьется алая боль, вязко течет кровь — в рот затекло, глаз залило.

Мстиша двинул стопой, так, чтобы больнее было, но Кася сцепила зубы — и даже не пискнула.

Краем глаза она видела, как искрит и сияет голубоватое заклятие, как тянется к ним с Мстишей сверкающая нить, тянется, тянется — и снова гаснет. Будто иссякла колдовская сила, вытащил Волчок всю ее из бревен и пожрал.

— Дедушка, — прошептала Кася, зовя домового. — Помоги…

Но было тихо, тихо, сумрачно и холодно. Там, за стенами, солнце уже садилось, а здесь из углов лезла густая, непроглядная темнота. Холод пролезал в выстуженную избу, по-хозяйски обосновывался.

— Кого зовешь? — весело спросил Мстиша — и отступил в сторону, легко и мягко. — Домовика своего? Черта? Не зови, не докличешься. Нет их тут. Съел я их.

Кася не двигалась. Даже когда нож воткнулся в пол рядом с ее ухом — она не дернулась, не отшатнулась. Притворилась мертвой сама, затаилась, не зная, что будет.

А Волчок схватил ее за ворот, вытряхнул из тулупчика — и выволок из избы в снежные сумерки.

С неба все еще падало, густо валило, за три шага уже ничего не видать. Снежинки щекотали лицо, забивались в ноздри, лезли в глаза. Кася дышала ртом — и ловила снег, который таял на языке, становился водой и от этого было немного легче, потому что страх высушил горло и страшно хотелось пить. И холодно было, в одной рубахе-то.

Волчок протащил ее по ступеням и остановился в нескольких шагах от крыльца. Он, казалось, не мерз, так и остался босым и полуодетым. И жаром от него все так же тянуло, едва пар не шел.

Пахло горелым, будто баню топили. Но сквозь снежную пелену дым было не разглядеть. А вот стук — стук прекратился.

— Так что я тебе сделал? — спросил Волчок, наклонившись над Касей.

Одной ногой он ее к земле прижал, рукой держал за шею — сжал пальцы, придушил слегка, но отпустил.

— И кто сказал тебе, что меня разделить можно? Я, девка, целый давно.

Кася схватила воздух ртом, закашляла, задергалась, проглотив пушистые снежинки.

— Скажешь честно — сразу шею сверну, — пообещал Волчок. — А будешь юлить, — он провел пальцем по ее подбородку — острым когтем кожу царапнул, — сначала поиграю.

А игры его, Кася помнила, заканчивались кишками на снегу и кровавыми брызгами.

— Или нет, — Волчок улыбнулся широко, глаза блеснули. — Так и так поиграю. Вы, ведьмы, живучие.

Он поднялся одним плавным движением, Касю за ворот рубахи перехватил и приподнял, та едва ногами до земли доставала.

Кася была как выловленная рыбина — болталась в руках рыбака, открывала широко рот, силясь вдохнуть, и ничего, совсем ничего не могла сделать. И самой Волчка не одолеть теперь, и на помощь не позвать — некого, и договориться никак.

— Ты моего жениха убил, — сказала Кася — как выплюнула мучителю в лицо.

Снежинки налипли ему на ресницы, на брови, запутались в светлых волосах. Солнце, прорвавшееся сквозь тучи, бросило алый луч — и вспыхнуло над головой Мстиши сияние, похожее на нимб святого.

— Я много кого убил, — сказал Мстиша весело. — Считать устанешь.

— Он упырем стал и за мной ходит, — прохрипела Кася.

Мстиша не сразу поверил. Он моргнул, брови приподнял в недоумении, губы сжал — и рассмеялся, выпустил Касю из рук. Та плюхнулась в сугроб и завозилась, пытаясь выбраться.