Сосед приподнимает бровь.

— И вы собираетесь взять трубку?

— Я… я должна. Она не отстанет.

Нажимаю на зеленую кнопку и подношу телефон к уху.

— Валерия! — голос Нины Петровны звенит от возмущения, прорезаясь даже без громкой связи. — Ты совсем совесть потеряла?! Оставить моего мальчика без копейки! Натравить на него каких-то бандитов! Ты забыла, кто платил за твою свадьбу?! Да если бы не Антоша, ты бы…

Я не успеваю ответить.

Глеб просто перегибается через стол, забирает телефон прямо из моей руки и нажимает на красный кружок отбоя.

А затем, глядя мне прямо в глаза, спокойно кладет мой телефон в карман своих джинсов.

— Я сказал, вы умница, Лера, — ровно произносит он. — А умные девочки не слушают истеричек во время ужина.

— Эй! — я резко вскидываюсь со стула. — Верните телефон!

— Утром, — Глеб невозмутимо похлопывает по карману джинсов. Ни тени раскаяния на лице. — Вам нужен сон, а не вопли обиженной свекрови.

— Я сама могу решать, кого мне слушать!

— Лера, вы чуть не рухнули носом в горшок с орхидеей, — он небрежно опирается бедром о столешницу, скрещивая руки на груди. — Ваш лимит на самостоятельные решения сегодня исчерпан. Идемте.

Он кивает в сторону коридора.

— Куда? — я хмурюсь, сбитая с толку.

— Ко мне. Буду вас развлекать.

— Зачем? Это необязательно…

— Ну допустим мне скучно, отменились планы на вечер, в городе я новый человек, особо знакомых у меня тут нет… Только вы и ваши горшки.

Его логика, как всегда, непробиваема. А тон такой, что спорить бесполезно. К тому же, если быть до конца честной, возвращаться в пустую, чужую квартиру, зная, что я отрезана от мира без телефона, откровенно страшно.

Я со вздохом сдаюсь.

Мы выходим в общий холл. Глеб прикладывает палец к электронному замку, и тяжелая дверь бесшумно отъезжает в сторону, впуская нас в его личное пространство.

Я осторожно переступаю порог.

В отличие от квартиры босса моей подруги, похожей на музей антиквариата, здесь царит суровый, бескомпромиссный минимализм. Темно-серые матовые стены, пол из черного дерева, скрытая подсветка. Огромные панорамные окна впускают в гостиную огни ночного Петербурга. Ни единой лишней детали. Никаких статуэток, пестрых подушек или, упаси боже, цветов.

Пространство кажется стерильным. Дорогим. И очень холодным.

Я невольно ежусь, остро осознавая свою неуместность. В этой безупречной берлоге я, со своим пучком на голове, в безразмерной рубашке и с огромным животом, смотрюсь как нелепое пятно.

— Располагайтесь, — Глеб кивает на внушительный модульный диван в центре комнаты. — Принесу воды.

Он скрывается в зоне кухни, больше напоминающей отсек космического корабля, а я бреду к дивану. По пути взгляд цепляется за приоткрытую дверцу навесного шкафчика над кофемашиной.

Любопытство перевешивает неловкость. Я заглядываю внутрь, ожидая увидеть шеренгу идеальных чашек.

Они там действительно есть — матовые, черные, строгие. Но прямо в центре, варварски нарушая всю выверенную эстетику, гордо торчит пузатая, пронзительно-желтая кружка. На ней нарисован кривой тираннозавр с отколотым ухом и красуется дурацкая надпись: «Я не злой, я просто голодный».

Я не выдерживаю и прыскаю.

— Не спрашивайте, — раздается низкий голос над самым ухом.

Я вздрагиваю. Глеб стоит почти вплотную, со стаканом воды в руке. Он смотрит на несчастного динозавра с таким видом, будто это его личный позор.

— И в мыслях не было, — улыбаюсь, не в силах спрятать веселье. — Просто… динозавр? Серьезно? Идеальный сосед пьет утренний эспрессо из этого?

— Подарок, — сухо отрезает он и захлопывает дверцу так резко, что керамика внутри жалобно звякает. — Очень старый. Выбросить рука не поднимается. Идите на диван, Лера.

В его тоне нет злости. Скорее, глухая, тщательно маскируемая неловкость. Крошечная брешь в его непробиваемой броне. И почему-то именно эта дурацкая кружка делает его живым.

Я забираюсь на диван, подтягивая ноги. Глеб вручает мне пульт, а сам приносит откуда-то из спальни тяжелый пушистый плед цвета мокрого асфальта.

— Что смотрим? — спрашивает он, укрывая меня. Его пальцы на секунду задерживаются на моих коленях. Короткий, ничего не значащий жест, от которого по телу внезапно прокатывается горячая волна.

— Только не новости. И ради бога, без мелодрам.

Он усмехается, опускаясь на другой край дивана.

— Договорились. Значит, классический мордобой.

Следующие пару часов мы смотрим старого «Крепкого орешка». Вернее, смотрим мы только первую треть. Дальше начинаются споры из-за нереалистичных трюков, мы обмениваемся колкостями, и я, кажется, впервые за последние недели смеюсь по-настоящему.

Глеб не острит в открытую, его юмор — сухой, саркастичный и бьет точно в цель. В полутьме, освещенной лишь вспышками с экрана, его резкий профиль уже не кажется пугающим.

В какой-то момент малыш просыпается и выдает мощную серию пинков. Я тихо охаю, инстинктивно накрывая живот ладонью.

Глеб осекается на полуслове. Поворачивает голову, и его взгляд прикипает к моей руке. В серых глазах мелькает нечто сложное. Не жалость. Не брезгливость. Какая-то застарелая, глухая тоска, которую он мгновенно прячет, отворачиваясь обратно к Брюсу Уиллису.

Тепло, сытный ужин и отступивший стресс берут свое. Под звуки экранных взрывов веки тяжелеют, я медленно сползаю по подушкам.

Последнее, что фиксирует угасающее сознание — то, как Глеб осторожно, почти невесомо, поправляет плед на моем плече.

***

Утро врывается ярким солнцем, бьющим сквозь панорамные окна.

Я лежу на самом удобном в мире диване, укутанная в теплый тяжелый плед.. В квартире тихо. Лишь со стороны кухни доносится приглушенный мужской голос.

Глеб с кем-то говорит по телефону.

Сладко потягиваюсь, скидывая тяжелый плед, и босиком шлепаю на звук. Нужно сказать спасибо за ночлег и, наконец, забрать свой мобильный.

Он стоит спиной ко мне, в спортивных штанах и белой футболке, неспешно заваривая кофе. Телефон лежит на столешнице на громкой связи.

Слова благодарности уже вертятся на языке, когда из динамика раздается звонкий, мелодичный, до скрежета зубов уверенный женский голос:

— Глеб, милый, я прилетаю завтра вечерним рейсом. Надеюсь, твоя холостяцкая берлога готова к моему возвращению?

Я каменею на пороге. Шаг назад. Еще один. Сердце неприятно екает, пропуская удар.

— Привет, Диана, — голос Глеба звучит спокойно. В нем нет той ледяной стали, которой он вчера размазывал Антона. Только привычная, расслабленная уверенность. — Моя берлога всегда готова. Но ты, кажется, собиралась задержаться в Милане до конца месяца.

— Милан подождет, — мурлычет Диана. — Я соскучилась. И потом, у нас же скоро этот ужасный благотворительный ужин у отца. Ты же не забыл, что обещал пойти со мной?

— Не забыл. Завтра пришлю машину в аэропорт.

Я пячусь в гостиную, стараясь даже дышать через раз.

Ну конечно. Диана.

У такого мужчины не может не быть женщины. Яркой, свободной, из его мира. Той, что порхает между Миланом и светскими раутами, а не валяется в обмороке с горшком земли, скрываясь от мужа-изменника.

Жар стыда заливает щеки. Я, с огромным животом, в помятой рубашке, ночующая на его диване из жалости... Что я вообще себе нафантазировала? Что его вчерашняя защита — это нечто большее, чем брезгливое снисхождение к соседке, которой некуда деться?

Для него я — просто проблема за стенкой. В лучшем случае — забавное недоразумение. А там, в телефоне — его настоящая жизнь.

Судорожно, сбившимися движениями сворачиваю пушистый плед. Бросаю его неровной стопкой на край дивана, даже не глядя в сторону кухни.

Нужно уходить. Немедленно. Вернуться в пропахшую землей квартиру, запереть дверь и вспомнить, наконец, свое место.