Мертвая тишина бьет по ушам.

Я смотрю на Глеба и забываю, как дышать. Аудиозаписи не существует. Это чистый, концентрированный, стопроцентный блеф. Русская рулетка.

Антон ломается на глазах. Он всегда был мелким шакалом, способным самоутверждаться только за счет бесправной жены. Столкнувшись с катком реальной власти и угрозой, он сдувается. Глаза лихорадочно бегают в поисках выхода.

— Я… я ничего не просил… вы не докажете ничего… — жалко блеет он, инстинктивно пятясь к выходу.

Штернов брезгливо кривит губы. Исход этой схватки ему ясен.

— Охрана, — не повышая голоса, командует инвестор. — Вышвырнуть его за территорию поселка.

Секьюрити технично берут Антона в коробочку и волокут в холл. Он даже не рыпается, лишь затравленно косится на Диану.

Ее триумф сгорает дотла. Она стоит, побелев от злости, до хруста вцепившись наманикюренными пальцами в спинку стула.

— Мерзкая история, Глеб, — медленно произносит Штернов, когда створки дверей смыкаются. Он педантично вытирает пальцы крахмальной салфеткой. — Терпеть не могу, когда подобная падаль трется возле моих партнеров.

— Приношу извинения за этот инцидент, Аркадий Борисович, — Глеб возвращается ко мне, его горячая, тяжелая ладонь снова ложится на поясницу, будто клеймя. — Я планировал решить вопрос с разводом тихо. Но, видимо, Диана решила ускорить процесс.

Штернов переводит давящий взгляд на дочь, заставляя ее опустить глаза, а затем смотрит на меня. В его светлых радужках больше нет агрессии, зато есть холодный, скальпельный расчет бизнесмена, привыкшего хеджировать риски.

— Главное, что ситуация прояснилась, — губы Штернова растягиваются в вежливой полуулыбке. — Присаживайтесь, Валерия. Вам вредно волноваться. Но, полагаю, ради моего абсолютного спокойствия и чистоты наших будущих сделок… тест ДНК сразу после рождения ребенка — это ведь не станет проблемой для вашей пары, Глеб?

Мое сердце срывается с ритма и летит в черную яму. Сын внутри резко толкается, словно чувствуя ловушку.

Я поднимаю остекленевший взгляд на соседа.

Глеб улыбается Штернову одними уголками губ, но его пальцы на моей талии сжимаются до болезненного синяка.

Отсрочка была иллюзией. Биологию невозможно обмануть блефом. Петля на наших шеях только что затянулась намертво.

Как мы доживаем до десерта — не помню. Память милосердно стирает куски этого пыточного вечера. Я механически киваю, пережевываю что-то картонное и улыбаюсь, пока лицевые мышцы не начинает сводить судорогой. Штернов обсуждает с Глебом какие-то квоты, Диана сверлит меня радиоактивным взглядом, а я просто считаю минуты до спасения.

Когда за нашей спиной наконец клацает замок тяжелых парадных дверей особняка, я делаю первый нормальный вдох.

Майбах плавно, почти бесшумно отчаливает от крыльца. Огни элитных коттеджей смазываются за тонировкой. И ровно в тот момент, когда кованые ворота поселка скрываются из вида, адреналин, державший меня в вертикальном положении, испаряется.

Меня накрывает.

Снизу вверх по телу бьет волна паники и боли. Живот мгновенно каменеет, превращаясь в свинцовую гирю. Тянущая, злая судорога скручивает поясницу. Я судорожно втягиваю воздух сквозь зубы и складываюсь пополам, обхватив себя обеими руками.

— Вадим, в «Мать и дитя». Живо, — голос Глеба хлещет по ушам. Водитель без лишних вопросов вдавливает педаль газа, тяжелую машину вжимает в асфальт.

— Нет, — я с трудом прохрипываю это слово, вслепую цепляясь за рукав пиджака соседа. Сводит пальцы. — Не надо в клинику. Это… тонус. Тренировочные.

— Ты белая как мел, — он жестко перехватывает мою ладонь. Его кожа горячая, моя — ледяная и влажная. В глазах Глеба исчезает та пугающая, акулья пустота, которой он смотрел на инвестора. Там остается только острая, сфокусированная тревога. — Я не буду рисковать.

— Глеб, услышь меня, — заставляю себя приподняться, дыша коротко и часто, как учили на курсах. — Я знаю, как реагирует мое тело. Мне нужно просто лечь. И снять эту чертову сбрую. Мне нечем дышать.

Он смотрит на меня несколько долгих секунд, сканируя зрачки и частоту дыхания. Затем коротко бросает водителю:

— Домой. Гони так, словно за нами горит ЗСД.

Глеб не отпускает мою руку. Наоборот, сдвигается по сиденью вплотную, нарушая все мыслимые личные границы.

— Повернись спиной, — командует он.

— Что? — я непонимающе моргаю сквозь пелену боли.

— Спиной. Быстро.

Сил на споры не остается. Я чуть подаюсь вперед, отворачиваясь. Его большие пальцы уверенно нащупывают потайную молнию платья. Вжик, и прохладный воздух салона касается влажных лопаток. Плотный шелк расходится, ослабляя удавку на диафрагме.

Затем его пальцы, без малейшей заминки или неловкости, сугубо утилитарно и быстро расщелкивают крючки корректирующего белья.

Легкие наконец-то расправляются. Я делаю глубокий, хриплый вдох. Спазм внизу живота начинает неохотно, медленно отступать.

— Легче? — глухо спрашивает Глеб, не отодвигаясь. Я спиной чувствую исходящее от него тепло.

— Да.

Остаток пути мы проглатываем в глухой тишине. Я сижу, прикрыв глаза, спрятавшись в его огромный пиджак, наброшенный поверх расстегнутого платья.

Наконец мы добираемся до квартиры.

Придерживая съезжающий шелк, я доковыливаю до дивана и падаю на него, брезгливо скинув замшевые лодочки. Икры гудят так, словно я пробежала марафон.

Глеб молча проходит к бару. Звякает стекло. Он плещет себе щедрую порцию скотча на два пальца и выпивает половину одним глотком, даже не поморщившись. Первый раз я вижу, что ему требуется допинг, чтобы погасить внутренний пожар. Роботы тоже ломаются.

— Это финал, — мой голос звучит жалко в огромной гостиной. — Твоя импровизация с Антоном была гениальной. Но тест ДНК… Штернов же параноик. Он сам выберет клинику. Его церберы будут стоять над душой у лаборантов. Мы не подделаем генный материал, Глеб.

Он медленно подходит к дивану, катая остатки янтаря на дне стакана. Садится в кресло напротив, небрежно расстегивает верхнюю пуговицу сорочки.

— Я в курсе, Лера, — его тон убийственно спокоен. — Подделать забор крови под камерами Штернова — это самоубийство. Если нас поймают на подлоге, я потеряю не просто инвестиции. Меня сожрут с потрохами.

— Тогда на черта ты согласился?! — меня прорывает. — Надо было отказываться! Оскорбиться, послать их, сослаться на что угодно!

— Если бы я пошел в отказ, он бы разорвал предварительное соглашение прямо там, за столом, — Глеб с легким стуком ставит стакан на стеклянную столешницу. — Для него истерика Дианы плюс мой отказ равнялись бы чистосердечному признанию. Мне нужно было выиграть время.

— И что нам даст этот месяц? А после родов что?

К горлу подступает тошнотворный комок паники. Я только-только выдрала свою свободу у Антона, получила крошечный шанс на передышку, и теперь всё летит в тартарары из-за ущемленного эго избалованной мажорки.

Глеб откидывается на спинку кресла. Его темные глаза смотрят на меня не мигая. В них нет сочувствия. Только холодный, безжалостный расчет кризис-менеджера, который привык вытаскивать сделки со дна океана.

— Генетическую экспертизу можно оспорить. Или заблокировать требования о ее проведении, признав их юридическим мусором, — чеканя каждый слог, произносит он.

— Каким образом? — я недоверчиво хмурюсь.

— Семейный кодекс. Если ребенок рожден в браке, муж автоматически признается отцом. По умолчанию. Любые попытки третьих лиц — будь то Штернов, Диана или Господь Бог — заставить нас делать тесты будут трактоваться как вмешательство в частную жизнь. Я натравлю на них армию своих адвокатов. Штернову придется заткнуться, потому что копаться в законном браке партнера — это репутационное дно даже для него.

Смысл его слов доходит до меня как сквозь толщу воды.