О, еще как видела. И даже нюхала. Значит, он новенький, поэтому и решил, что я полноправная хозяйка этих хором.

— Видела. Полный придурок, — буркаю я. — Ладно, пойду закажу доставку еды, а то в холодильнике только лед и какая-то засохшая рукола

— Ешь за двоих! Целую!

Спустя сорок минут я, натянув безразмерную футболку и соорудив на голове небрежный пучок, открываю дверь курьеру.

Мой организм на фоне стресса требует углеводов и извращений. Поэтому в трех огромных пакетах из супермаркета покоятся: шоколадные эклеры (гештальт с вечера не закрыт!), банка маринованных патиссонов, килограмм черешни, докторская колбаса и почему-то томатный сок.

Молоденький курьер ставит пакеты прямо на коврик в коридоре, смущенно бормочет «приятного аппетита» и вызывает лифт.

Я тяжело вздыхаю, оценивая масштабы бедствия. Наклониться за тремя пакетами сразу — миссия невыполнима. Придется таскать по одному.

Только я тянусь к ручкам первого пакета, как дверь напротив открывается.

Мой личный сорт раздражителя выходит на лестничную клетку.

Если вчера он выглядел безупречно, то сегодня это просто удар ниже пояса. На нем темно-синий костюм-тройка, который сидит так, словно его сшили в Лондоне. Ни единой складочки. Волосы идеально уложены, на запястье поблескивают часы, которые стоят как почка моего бывшего.

И этот запах… Боже, опять этот терпкий, дорогой аромат. Мой нос предательски втягивает воздух, а ребенок внутри делает кульбит.

Он останавливается. Его холодный, стальной взгляд скользит по моей растянутой футболке с дурацким принтом Микки Мауса на пузе, по моим ногам в пушистых тапочках, а затем опускается на пакеты с едой.

— Я смотрю, вы пережили ночь без истерик, — его глубокий голос эхом разносится по коридору.

Я выпрямляюсь, насколько позволяет живот, и скрещиваю руки на груди.

— А я смотрю, вы пережили ночь, не подавившись собственным снобизмом. Какое облегчение для человечества.

Он чуть вскидывает бровь. В его глазах мелькает что-то отдаленно похожее на интерес. Он делает шаг к лифту, но вдруг из самого верхнего пакета предательски вываливается пузатая банка с патиссонами. Она с глухим стуком падает на мягкий ковер и катится прямо к его начищенным до блеска оксфордам.

Я чертыхаюсь про себя. Пытаюсь согнуться, но живот упирается, и я замираю в нелепой позе, не доставая до банки сантиметров двадцать.

Глеб смотрит на мои мучения секунд пять. Затем медленно, с грацией сытого хищника, наклоняется и поднимает злополучную банку.

Он крутит ее в своих крупных, красивых руках, изучая этикетку.

— Патиссоны, эклеры и колбаса, — констатирует он с непроницаемым лицом. — Решили заесть стресс натрием и сахаром? Отличная диета для беременной. Врачи, наверное, в восторге.

— Верните банку и идите спасать мир своими ценными советами в другом месте, — я выхватываю патиссоны из его рук. Мои пальцы случайно касаются его горячей кожи, и меня словно бьет током. Я тут же отдергиваю руку, прижимая холодную банку к груди.

На губах Глеба появляется та самая ироничная ухмылка, от которой у него образуется ямочка на левой щеке. Бесит невыносимо.

— Вы загораживаете проход своей провизией, — бросает он, перешагивая через пакет с черешней. Лифт как раз открывает двери. — Приятного аппетита, соседка. Постарайтесь не лопнуть от злости и углеводов.

Двери лифта смыкаются, отрезая от меня этого невыносимого, наглого, слишком красивого мужчину.

Я затаскиваю пакеты в квартиру и с силой захлопываю дверь.

— Идиот, — бормочу, пиная пакет, но внутри почему-то бушует не только гнев.

Впервые со вчерашнего вечера я ни разу не вспомнила Антона. Этот Глеб так меня выбесил, что вытеснил всю тоску.

Иду на кухню, чтобы заварить чай, когда мой телефон разражается трелью.

На экране светится фото мужа. Я несколько секунд смотрю на улыбающееся лицо Антона, а затем решительно смахиваю вызов.

Сразу же приходит сообщение:

«Лера, прекрати этот детский сад. Ты где ночевала? Возвращайся домой. Нам нужно обсудить платеж по ипотеке за этот месяц, у меня сейчас туго с деньгами».

Я читаю это и не верю своим глазам. Ни слова извинений. Ни капли раскаяния. Только ипотека и его проблемы.

Мой взгляд падает на банку с патиссонами, которую мне подал невыносимый сосед.

Я открываю чат с Антоном и быстро набираю:

«Ипотеку будешь платить сам. А если нечем — попроси свою фитнес-тренершу взять подработку. Мой адвокат свяжется с тобой на следующей неделе».

Блокирую номер. Кладу телефон на стол.

Война началась, Антон. И я больше не удобная Лерочка. Ты разбудил во мне вечно голодную беременную фурию!

К вечеру третьего дня моего добровольного изгнания тишина в квартире начинает давить на уши.

Светка права — жилье ее босса просто роскошное. Панорамные окна в гостиной выходят на воды Невы, а встроенная техника на кухне, кажется, требует высшего инженерного образования. Но сейчас мне не до любования пейзажами. Я сижу на огромном кожаном диване с ноутбуком на коленях и методично заполняю заявление на развод.

Истец: Валерия Андреевна… Ответчик: Антон Сергеевич… Причина расторжения брака:

Пальцы зависают над клавиатурой. Написать «застукала на кухонном столе с девицей в розовых легинсах»? Или классическое «непримиримые разногласия»?

Тяжело вздохнув, я захлопываю ноутбук. Горло неприятно стягивает. Нужно срочно отвлечься, иначе я снова начну жалеть себя.

Мой взгляд падает на угол огромной гостиной, где на изящных металлических подставках громоздятся орхидеи Игоря Дмитриевича. Вспоминаю строгий наказ Светки — я должна поливать их раз в три дня отстоянной водой.

Вооружившись кувшином, подхожу к зеленому царству. Нижние ярусы поливаю без проблем. Но два самых роскошных цветка с пятнистыми, похожими на бабочек лепестками, стоят на самом верху — почти под потолком.

Оцениваю высоту. Потом смотрю на свой выпирающий живот.

В принципе, если встать на вон тот массивный дубовый стул из обеденной зоны, я должна дотянуться.

Подтаскиваю тяжеленный стул по паркету (он издает отвратительный скрип), разуваюсь и осторожно забираюсь на сиденье. Живот смещает центр тяжести, и меня слегка качает.

— Спокойно, парень, мы просто польем цветочки, — бормочу я, поглаживая пузо свободной рукой.

Встаю на носочки, вытягиваю руку с кувшином и начинаю аккуратно лить воду в тяжелый керамический горшок. И тут происходит сразу две вещи

Во-первых, вода плещет мимо, прямо мне на футболку. Я инстинктивно дергаюсь назад.

Во-вторых, ребенок внутри, видимо, решив, что мамка занимается откровенной глупостью, пинает меня под ребра так сильно, что перехватывает дыхание.

Нога соскальзывает с края стула.

Взмахиваю руками, отчаянно пытаясь поймать равновесие. Рукав цепляет край верхнего горшка.

Время замедляется. Вижу, как тяжелая керамическая махина кренится, срывается с подставки и летит вниз.

Раздается оглушительный грохот, похожий на взрыв. Керамика разлетается на сотню острых осколков, черная земля фонтаном взметается в воздух, пачкая светлый ворсистый ковер.

Сама чудом удерживаюсь на стуле, вцепившись побелевшими пальцами в металлическую стойку. Сердце колотится где-то в горле, в ушах стоит гул.

Живот каменеет от испуга. Медленно, трясущимися ногами спускаюсь на пол и оседаю прямо рядом с рассыпанной землей.

Господи. Я разбила коллекционный цветок. Ковер испорчен. Антон был прав — я неуклюжая, расплывшаяся катастрофа.

Слезы, которые я так старательно сдерживала все эти дни, хлещут из глаз. Закрываю лицо перепачканными в земле руками и рыдаю в голос.

Резкая трель дверного звонка прорезает мои всхлипы. Звонят настойчиво, долго, не отпуская кнопку.

Подскакиваю на месте, вытирая лицо тыльной стороной ладони и оставляя на щеках грязные разводы. Осторожно обхожу осколки и плетусь в коридор.