Прикусываю губу, чтобы не рассмеяться. Собственное тело после родов ощущается пока чужим, слегка разобранным — мягкий, ещё не опавший живот, тупая ломота в пояснице, вечная тяжесть в икрах от укачиваний. Но глубоко внутри, там, где раньше гнездился липкий страх, теперь разливается такое тепло, что порой перехватывает дыхание.

Кажется, ещё целую вечность назад я забивалась в угол этой самой квартиры, до боли в пальцах сжимала жёлтую кружку и ждала, когда мир окончательно разлетится на осколки. Но он не разлетелся. Он просто пересобрался по совершенно другим чертежам. Под нас троих.

— Он у тебя перенял манеру ведения переговоров, — говорю я, выходя на крыльцо и подходя ближе к машине. — Помнишь вчерашний раунд? Ты полчаса доказывал ему, что спать можно и без внепланового кормления. А он выдал тебе серию таких веских аргументов, что ты покорно пошёл на кухню за сцеженным молоком.

Глеб наконец победно щёлкает скрытым механизмом и выпрямляется, коротко выдыхая. Разворачивается ко мне, и в его глазах мгновенно тает та привычная, намертво въевшаяся в лицо жёсткость, которую так боятся конкуренты. Он притягивает меня к себе осторожно, с дозированием силы, будто я всё ещё сделана из тонкого фарфора, и утыкается подбородком в мою макушку.

— Как спина? — спрашивает низко, пуская вибрацию своего голоса мне по ключицам. — Не перегрузилась?

— Всё хорошо, — утыкаюсь носом в его светлую рубашку, ловя ровный, размеренный стук сердца. — Знаешь… раньше я думала, что семья — это идеальный глянец. А она оказалась вот в чём: в этих разводах молока, дурацких пятнах, рваном сне и в том, как ты держишь меня за талию, хотя сам едва стоишь на ногах после трёх ночных дежурств у кроватки.

Света, разумеется, проигнорировала нашу скромную просьбу о «тихом семейном ужине», превратив это событие в масштабный перформанс на открытой террасе. Горшки с орхидеями заполонили всё пространство — по её авторитетному мнению, без них семейное благополучие юридически не считается действительным. Обещанная формулировка «только свои» вылилась в плотную делегацию из общих знакомых и родственников.

Игорь Дмитриевич с помпой водружает перед Глебом очередной увесистый керамический вазон.

— Для укрепления корневой системы, — вещает он с видом профессора ботаники. — Чтобы парень рос крепким, как мои фаленопсисы. И чтобы стратегический запас подгузников в доме никогда не иссякал в самый ответственный момент.

Глеб принимает подношение с абсолютно каменным лицом, но я чувствую, как под моей ладонью слегка подрагивает его плечо — он из последних сил сдерживает смех. В этот момент Артём в коляске выдаёт оглушительный, раскатистый чих. Вся терраса дружно выдыхает умилённое «о-о-оу».

— Один чих, и аудитория завоевана, — шепчет Глеб мне на ухо, косясь на сына. — А я вчера два часа собирал это шасси по китайской инструкции и заслужил только презрительный взгляд из-под чепчика.

Сама церемония, уже настоящая, без фальшивых подтекстов и скрытых мотивов, проходит удивительно легко. На мне свободный кремовый сарафан, который мягко драпирует фигуру и не напоминает о пережитом марафоне в роддоме. Глеб в простой льняной рубашке с небрежно закатанными до локтей рукавами. Когда ведущая просит нас повторить клятвы, мой голос едва заметно даёт трещину, но прежнего страха перед будущим больше нет.

— Я ведь давно перестала быть фиктивной, — произношу тихо, глядя прямо в его потемневшие глаза. — Просто слишком долго запрещала себе верить. Боялась, что если разожму кулаки, то останусь с пустыми руками. И с переломанным сердцем.

Глеб перехватывает мои пальцы, сжимает их до приятной боли.

— А я сдался ещё в тот вечер, когда ты сидела за моим столом и судорожно краснела над чаем. Вы с Артёмом — это не соглашение и не проект по защите. Это всё то, чего я так упорно избегал, потому что безумно боялся потерять. Даже учитывая твои полуночные набеги на холодильник и привычку шуршать фантиками от конфет прямо мне в ухо.

По террасе прокатывается дружный смех, и Света хлопает громче всех, утирая слезу краем салфетки.

За праздничным столом Артём засыпает у меня на руках, Глеб не отходит ни на шаг: то поправляет сползающий край трикотажного пледа, то мимолётом касается губами моего виска, то просто держит руку на спинке моего стула, обозначая своё присутствие. Смотрю на него и думаю о том, что завтра я снова сяду за переводы. О том, что я уже начала набрасывать первые главы нашей сумасшедшей истории. Что весь этот хаос из недосыпа, детского плача, цветущих орхидей — теперь моя единственная и абсолютная реальность.

Поздним вечером, когда в квартире наконец воцаряется тишина, а сын окончательно проваливается в глубокий сон после очередного капризного концерта, Глеб заходит в гостиную. В его руках — та самая жёлтая кружка с динозавром, до краёв наполненная имбирным чаем.

— Классика жанра, — усмехается он, ставя её на кофейный столик и опускаясь рядом на диван. — Только теперь наш натюрморт дополняют стерилизаторы и горы влажных салфеток.

Оставляю чай в стороне, перебираюсь к нему на колени и обхватываю руками шею. Смотрю в его лицо, изучая каждую чёрточку, и чувствую, как внутри поднимается мощная, глубокая волна — без штормового надрыва, но с сокрушительной силой.

— Я люблю тебя, — произношу в самые губы, ведя пальцами по резкой линии его челюсти. — Не за то, что ты вытащил меня из того ада. Не за документы и безопасность. А за то, какой ты настоящий. Даже когда ворчишь на разбросанные вещи и пытаешься оцифровать график срыгиваний в таблицы.

Глеб замирает. Его ладонь медленно ложится мне на затылок, а пальцы зарываются в волосы, прижимая ближе к себе. В его взгляде сейчас столько глухого обожания, что мне становится жарко.

— Я люблю тебя, Лера. Каждую твою безумную черту. Нашего сына. Твои ночные шуршания на кухне и то, что ты до сих пор заливаешься краской, когда я смотрю на тебя. Мы в этом по уши. И это навсегда.

Поцелуй выходит долгим, тягучим, со вкусом пряного имбиря и нашей сладой любви. В нём растворяется вся дневная усталость, уступая место чему-то бесконечно огромному. Из детской доносится тихое, мерное сопение. За окнами засыпает город. Впереди нас ждут сотни бессонных ночей, первые шаги, разбитые коленки, зубы и бесконечные мелкие бытовые стычки, из которых мы будем выходить победителями. Потому что теперь мы — одно целое.

Самое лучшее продолжение, которое только можно было написать.

Ох да, вы не думайте, что я забыла вам рассказать про тот визит Штернова в роддом. Глеб разорвал контракт. Прямо там, в коридоре.

Я не знаю подробностей их разговора, знаю лишь, что Глеб рассказал правду. Все, как есть.

Сначала мне было страшно, что он ради меня рушит все то, что так упорно строил всю жизнь… А потом Штернов выдал то, что даже Глеб не ожидал.

Он поблагодарил его честность, сказал, что его дочка избалованная дрянь… и, конечно, же он не прервал финансирование.

Это был шок, но Штернов хотел просто честности. Поэтому вел свою провокационную игру.

К слову, он приезжал к нам в гости недавно и даже брал Артемку на руки. Сказал, что ребенок похож на Глеба.

Порой мне тоже так кажется… Я совсем не вижу в нем Антона, словно его и не было в моей жизни.

Я не знаю, где он, чем он занимается и чем живет. И мне абсолютно неинтересно. Я получила развод и отказ от отцовства.

На этом глава прошлой жизни закрылась, зато открылась самая лучшая!