Глеб паркуется так, чтобы заблокировать выезд. Классика.

Когда мы выходим, я чувствую, как ноги слегка дрожат. Живот тянет вниз, но я стараюсь держать осанку. Глеб незаметно поддерживает меня под локоть. Его ладонь тёплая даже сквозь ткань куртки.

Дверь открывается. На пороге — Антон. За его спиной маячит Диана в облегающем платье. Её глаза мгновенно цепляются за мой округлившийся силуэт, и на лице мелькает сложная гримаса.

— Лера, давай без истерик, — начинает Антон привычным примирительным тоном. — Мы же цивилизованные люди.

Слово «цивилизованные» звучит так фальшиво, что я не выдерживаю и смеюсь. Смех выходит резким, почти злым.

— Цивилизованные? Ты серьёзно? Пока я носила твоего ребёнка, ты любил свою тренера на нашем кухонном столе. А теперь хочешь культурно поговорить?

Диана делает движение вперёд, но Глеб одним тяжёлым взглядом возвращает её на место.

— У нас достаточно доказательств ваших совместных схем, — спокойно, почти скучно говорит он. — Переводы, переписки, давление через Штернова. Подписываешь отказ от отцовства и все бумаги по разводу прямо сейчас, или завтра эти материалы пойдут дальше. Твой выбор.

Антон бледнеет на глазах. Его взгляд мечется между мной, Глебом и моим животом. В нём впервые за долгое время мелькает настоящее отчаяние.

— Ты правда хочешь, чтобы чужой мужик растил моего сына? — выдыхает он.

Я кладу обе ладони на тугой живот. Малыш толкается — сильно, будто чувствует момент.

— Этот ребёнок перестал быть твоим в ту секунду, когда ты решил, что я стала «неинтересной и расплывшейся». А Глеб… — я поворачиваю голову и смотрю на мужчину рядом. — Он уже сделал для нас больше, чем ты за все годы.

Слова вылетают легко и неожиданно искренне. В груди разливается жар.

Антон ещё пытается сопротивляться, бормочет что-то про справедливость и «мы можем договориться», но под давлением фактов и холодного взгляда Глеба быстро ломается. Бумаги подписаны. Диана молчит, кусая губу.

Когда мы возвращаемся к машине, колени у меня дрожат уже по-настоящему. Глеб помогает мне сесть, тщательно пристегивает ремень, стараясь не задеть живот. Несколько минут мы едем в тишине. Только шум шин и моё неровное дыхание.

— Я уже не та удобная Лерочка, которой можно было вытирать ноги, — тихо говорю я, глядя на пролетающие за окном деревья. — И мне одновременно страшно и… чертовски хорошо от этого.

Глеб молчит пару секунд. Потом протягивает руку и кладёт ладонь мне на колено. Просто. Твёрдо. Без лишних слов.

— Я заметил, — отвечает он низко, с едва заметной усмешкой. — И мне эта версия… очень нравится.

Я смотрю на его профиль и понимаю, что сердце колотится уже совсем не от пережитого стресса. Фиктивный брак. Фиктивные отношения.

Сколько ещё мы будем себя обманывать?

До родов меньше месяца. А я, кажется, окончательно тону в том, чего точно не планировала.

Вжимаюсь пальцами в край раковины. Маленькая, пахнущая хлоркой комната ЗАГСа кажется слишком тесной. Пытаюсь усмирить волосы перед зеркалом, но от питерской влажности они упрямо вьются и живут своей жизнью. Глубокий вдох. Выдох. Не помогает. Тридцать седьмая неделя. Живот огромный, и нежно-бежевое платье для беременных с мягкой драпировкой под грудью спасает только чудо — свободный подол хотя бы не сдавливает поясницу, струясь вниз аккуратными складками. И всё-таки я чувствую себя неуклюжей.

— Ты… — Глеб замирает в дверном проёме, обрывая фразу на вздохе.

Оборачиваюсь. Тёмный костюм сидит на нём безупречно, словно с иголочки, подчёркивая разворот плеч. Но цепляет другое — его глаза. Исчезла привычная, намертво приросшая насмешка. В глубине зрачков плещется что-то непривычно растерянное, почти ошеломлённое.

— Что? — шепчу я, ощущая, как к щекам приливает горячая кровь. — Скажи прямо. Огромная белая баржа на мелководье?

— Моя невеста, — роняет он, и его голос звучит на октаву ниже обычного.

В груди что-то болезненно сжимается, а потом пускается вскачь. Глупое, преданное сердце. Сама себе напоминаю, чеканю внутри каждую мысль: это фикция. Ради безопасности. Чтобы отбиться от Штернова. Ради юридической защиты ребёнка. Но тело не помнит про бумаги. Оно до сих пор хранит воспоминание о вчерашнем вечере, когда его ладонь весь путь до дома грела моё колено.

Сама церемония проносится смазанным, казённым фоном. Никаких маршей Мендельсона и пафосных речей — уставшая сотрудница с дежурной улыбкой, штампы, Света в качестве свидетельницы и какой-то приятель Глеба. Когда наступает моя очередь, пальцы едва удерживают ручку, подпись выходит ломаной и дрожащей. Глеб же расписывается уверенно и резко.

— Поздравляю, — тихо произносит он, когда всё заканчивается, и наклоняется к моему лицу.

Сухой целующий жест в висок. Но его губы задерживаются на коже лишнюю, непозволительную секунду. Мысленно считаю удары пульса. Раз. Два.

«Праздник» ограничивается тихим угловым кафе неподалёку. Света без умолку тараторит про орхидеи босса, которые непременно принесут удачу, и впихивает мне в руки миниатюрный букет. Натянуто улыбаюсь, глотая подступающие слёзы — гормоны это или просто нервное истощение, я уже не понимаю. Поясницу ломит, низ живота тянет от напряжения, а внутри натянута струна.

— Держись, пышечка моя, — Глеб незаметно оказывается за спиной, когда Света отвлекается на официанта. Его горячая ладонь ложится точно на ноющую поясницу, мягко принимая на себя часть нагрузки. — Ещё совсем немного.

Из кафе мы уезжаем уже в его квартиру, которая с этой минуты юридически принадлежит и мне. Глеб на этом настоял… Не знаю, почему, но он объяснил, что это подарок.

На середине пути, повинуясь какому-то неосознанному порыву, я опускаю ладонь на коробку передач, накрывая его пальцы. Раньше я бы сгорела от стыда от собственной дерзости. Сейчас — просто ищу опору. Глеб не убирает руку. Наоборот, чуть разворачивает кисть, переплетая наши пальцы.

Ближе к вечеру, когда я безуспешно пытаюсь угнездиться на диване среди горы подушек, Глеб привносит из кухни чашку с имбирным чаем. Ставит на столик и садится рядом. Слишком близко. Так, что я чувствую исходящее от него тепло.

— Развод с Антоном вступит в силу через несколько дней после заседания, — произносит он, не поднимая глаз от фарфорового ободка кружки. — Бумаги, которые мы из него вытрясли, ускорят процесс. Но пока юридически ты всё ещё его жена. Поэтому… этот брак был необходим. Как щит.

Киваю, глядя в окно на сгущающиеся сумерки. Знаю. Отлично это знаю. Но внутри всё равно колется ледяная игла.

— Я понимаю, — стараюсь, чтобы голос звучал ровно. — Фикция ради фикции. Чистый расчёт.

Глеб резко отставляет чай. Разворачивается ко мне всем корпусом, ловя мой взгляд. Глаза у него сейчас тёмные, почти черные от какого-то глухого, сдерживаемого напряжения.

— Лера.

Просто имя, но от того, с какой хриплой тяжестью оно сорвалось с его губ, у меня перехватывает дыхание.

Не успеваю ответить — его ладонь осторожно ложится на мою щёку. Большой палец медленно, невесомо очерчивает скулу, словно он проверяет, настоящая ли я, не исчезну ли от резкого движения.

— Это уже чертовски давно не фикция, — выдыхает он прямо мне в губы.

И целует.

Без камер, без свидетелей, без единой рациональной причины. По-настоящему.

Сперва это кажется мимолётным касанием, осторожным расспросом — приму ли? Но стоит мне судорожно вздохнуть и податься навстречу, как поцелуй становится глубоким, требовательным, сметающим любые барьеры. Его вторая рука опускается на мой живот, властно и защищающе. И в этот самый момент малыш внутри сильно, отчётливо толкается прямо в его ладонь.

Глеб коротко, хрипло смеётся мне в губы, но не отстраняется. Напротив, притягивает меня к себе почти отчаянно. Ловлю это новое для него ощущение — он теряет свой хвалёный, железный контроль. Пальцы, запутавшиеся в моих волосах, едва заметно подрагивают.