Дождь лупит по стеклам такси с таким остервенением, будто пытается смыть этот город в канализацию. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу, поглаживая одной рукой свой внушительный, круглый живот, а другой придерживая коробку с эклерами.

Двадцать четвертая неделя. Полет… ну, скажем так, тяжеловатый. Поясница ноет так, словно я таскала мешки с цементом, а не сидела полдня в женской консультации. Но внутри все равно разливается теплое, глупое счастье. Врач сказал, что с малышом все идеально. Богатырь.

Я отпросилась с работы пораньше, чтобы устроить нам с Антоном сюрприз. Мой идеальный, заботливый муж последние пару недель ходит сам не свой: задерживается, нервничает, срывается по пустякам. Устал на работе, бедняга. Тянет на себе семью, пока я превращаюсь в неповоротливого, вечно жующего пингвина.

Расплатившись с таксистом, я ныряю под козырек подъезда. Лифт медленно ползет на наш седьмой этаж. Я уже предвкушаю, как заварю Антону его любимый кенийский кофе, выложу эклеры на красивую тарелку, и мы просто побудем вдвоем. Без разговоров об ипотеке и выборе коляски. Просто он и я.

Ключ привычно и бесшумно поворачивается в замке.

Я толкаю дверь и переступаю порог. В квартире тихо. Только откуда-то из глубины доносится ритмичный, приглушенный стук. Словно ножка мебели бьется о стену.

Наклониться, чтобы снять кроссовки — теперь для меня целый квест, требующий задержки дыхания и стратегического планирования. Я пыхчу, стягивая обувь с отекших ног, и вдруг замираю.

На коврике, рядом с идеально начищенными туфлями Антона, валяются чужие кроссовки. Ярко-розовые, кислотные. Крошечного, наверное, тридцать шестого размера.

И тут меня накрывает запах.

Беременность превратила мое обоняние в оружие массового поражения. Я чую, если соседи на первом этаже жарят рыбу. Но то, что бьет мне в нос сейчас, вызывает не просто тошноту. Оно вызывает первобытный ужас.

Это не запах моего дома.

Это густая, удушливо-сладкая смесь дешевого клубничного парфюма, женского пота и терпкого, безошибочно узнаваемого запаха секса.

Мой желудок делает кульбит. Коробка с эклерами в руках вдруг становится неподъемной.

Стук усиливается. Он доносится с кухни.

Я не дышу. Я просто иду на этот звук, как зомби на свет. Шаг, еще шаг. Сердце колотится где-то в горле, перекрывая кислород.

«Пожалуйста, пусть это будет телевизор, — шепчет жалкий, цепляющийся за иллюзии внутренний голос. — Пусть это будет доставка, сестра, кто угодно…»

Я заглядываю на кухню.

Коробка с эклерами выскальзывает из моих ослабевших пальцев. Картон глухо шлепается о плитку, кондитерский крем брызгами разлетается по полу.

Но никто этого не замечает.

Мой муж, мой любимый, заботливый Антон, с которым мы три года планировали этого ребенка, сейчас увлеченно вдалбливает в наш новенький кухонный стол из светлого дуба какую-то девицу.

Его брюки валяются на полу. Ее кислотно-розовые легинсы спущены до колен. Девица запрокинула голову, разметав по столу идеальные белые волосы, и стонет, царапая Антона за спину. Ту самую спину, которую я вчера вечером растирала мазью, потому что он «надорвался в спортзале».

Мир не рушится с грохотом. Он просто замирает. Звук пропадает. Картинка становится неестественно четкой, как в замедленной съемке. Я вижу родинку на лопатке мужа. Вижу идеальный, накачанный пресс девицы. Вижу ее силиконовую грудь, подпрыгивающую в такт его движениям.

Воздух со свистом вырывается из моих легких. Этот звук, жалкий и задушенный, наконец-то пробивается сквозь их пыхтение.

Антон замирает. Медленно, словно в фильме ужасов, поворачивает голову.

Его лицо стремительно меняет цвет с багрового на мертвенно-бледный. Он резко отшатывается от стола, едва не падая и путаясь в собственных спущенных брюках. Девица взвизгивает и судорожно прикрывает свою силиконовую гордость кухонным полотенцем. Тем самым, с ромашками, которое я купила на прошлой неделе.

Желудок скручивает спазмом. Меня сейчас стошнит.

— Лера?! — Антон судорожно дергает молнию на джинсах, пытаясь сохранить хоть каплю достоинства, но выглядит просто жалко. — Ты… ты почему так рано?

Гениальный вопрос. Просто пять баллов.

— Действительно, — мой голос звучит плоско, словно механический. Я инстинктивно обхватываю живот обеими руками, пытаясь защитить сына от этой грязи. — Извини, что прервала вашу кардиотренировку. Надо было позвонить в дверь и подождать на лестнице?

Девица, наспех натянув свои кислотные легинсы, шмыгает мимо меня в коридор, пряча лицо, подхватывает кроссовки и вылетает за дверь. Хлопок отзывается звоном в ушах.

Мы остаемся одни. На полу растекается заварной крем от раздавленных эклеров, смешиваясь от грязи предательства. Идеальная метафора нашей семейной жизни на данный момент.

— Лера, послушай… это не то, что ты думаешь, — начинает Антон классическую песню всех пойманных идиотов, делая шаг ко мне.

— Не смей ко мне подходить! — рявкаю я так, что он вздрагивает. — Не то, что я думаю? Ты проверял наш кухонный стол на прочность своей фитнес-тренершей!

Антон замирает. В его глазах паника вдруг сменяется холодным, расчетливым раздражением. Защитная реакция труса, которого прижали к стенке. Он выпрямляется, поправляет ремень и смотрит на меня… с брезгливостью?

— А чего ты ожидала, Лера? — вдруг бросает он, и эти слова бьют больнее пощечины. — Ты себя в зеркало вообще видела в последнее время?

Я задыхаюсь от возмущения.

— Я беременна твоим ребенком! На шестом месяце!

— Беременность — не повод распускать себя до состояния бегемота! — его голос крепнет, он искренне верит в свою правоту. — Ты расплылась, Лера. Ты вечно ноешь, от тебя пахнет молоком и какими-то мазями. Ты стала скучной! А мне нужны эмоции, понимаешь? Я мужик, мне нужна страсть, а не соседка по палате!

Внутри меня что-то обрывается.

Три года брака. Три года попыток забеременеть, анализы, надежды. И все это разбивается о «мне нужны эмоции».

Я не плачу. Слезы высохли, уступив место ледяной ярости.

Молча разворачиваюсь, иду в спальню и достаю с антресолей свой самый большой чемодан.

— Что ты делаешь? — Антон появляется в дверях, скрестив руки на груди. — Решила поиграть в оскорбленную гордость?

Я методично, не глядя на него, скидываю в чемодан белье, свитера, косметичку, папку с медицинскими документами по ведению беременности.

— Лера, прекрати этот цирк, — в его голосе проскальзывает нервозность. — Куда ты пойдешь в таком виде? Кому ты сейчас нужна, с животом? Успокойся. Гормоны играют. Завтра сама приползешь, когда остынешь.

Я с трудом застегиваю молнию на переполненном чемодане. Выпрямляюсь, придерживая ноющую поясницу, и смотрю ему прямо в глаза.

— Завтра, Антон, я подаю на развод. А квартиру, за которую мы платим пополам, я пока оставлю... Но стрясу с тебя до копейки. Будь в этом уверен.

Я тащу чемодан в коридор. Обуваться — адская мука, живот мешает согнуться, руки дрожат. Антон стоит в стороне и даже не пытается помочь. Он уверен, что я блефую. Уверен, что удобная, мягкая Лерочка никуда не денется.

Когда дверь за мной захлопывается, отрезая меня от прошлой жизни, ноги предательски слабеют. Я кое-как дотаскиваю чемодан до лифта, спускаюсь вниз и выхожу на крыльцо.

Дождь превратился в настоящий ливень, заливая двор сплошной серой стеной. Холодный ветер забирается под легкое пальто.

Я стою под козырьком подъезда. В одной руке ручка тяжелого чемодана. В другой — телефон.

Двадцать четыре недели беременности. Ни жилья. Ни плана. Только пульсирующая боль в груди и малыш, который сейчас тревожно толкается под ребрами, словно чувствуя, что наш мир только что рухнул.

Куда мне, черт возьми, теперь идти?