Пароль. Ошибка. Еще раз. Руки не слушаются.

— Проблемы, соседка?

Этот низкий, спокойный голос за моей спиной заставляет меня вздрогнуть.

Оборачиваюсь.

Сегодня сосед не в костюме, а в темно-синем кашемировом джемпере, который подчеркивает ширину плеч, и классических темно-синих джинсах. В руках — пара стаканчиков с кофе на вынос из кофейни напротив.

Он мгновенно оценивает ситуацию: мое бледное лицо, панику в глазах, терминал с ошибкой и нетерпеливую очередь.

— Нет, все нормально, — я отчаянно пытаюсь сохранить лицо, но голос предательски срывается. — Просто… техническая ошибка. Я сейчас все отменю. Извините.

Я тянусь к горшку, чтобы отодвинуть его, но сосед перехватывает мою руку. Его пальцы теплые и твердые.

— Запишите на мой счет, Кристина, — бросает он флористке, даже не глядя на нее.

У девушки мгновенно меняется выражение лица с презрительного на подобострастное.

— Конечно, Глеб Викторович. Как скажете.

— Не надо! — вспыхиваю я, пытаясь выдернуть руку. — Я сама заплачу. У меня просто…

— Не устраивайте сцену, — обрывает он меня тихо, но так веско, что я замолкаю. — Вы задерживаете людей. Берете свой горшок и идем.

Забирает тяжелый бумажный пакет с керамикой свободной рукой, а второй слегка подталкивает меня в спину, направляя к выходу.

Я иду на ватных ногах. В голове шумит. Антон оставил меня без денег. Мой муж — вор. А этот высокомерный сноб только что оплатил мою покупку на двенадцать тысяч.

Мы выходим в стеклянную галерею. Я останавливаюсь и резко поворачиваюсь к нему.

— Зачем вы это сделали? — в моем голосе звучит больше отчаяния, чем благодарности. — Я верну вам деньги. Завтра же.

Глеб ставит пакет на ближайший столик в зоне отдыха и протягивает мне один из стаканчиков с кофе.

— Без кофеина. На миндальном молоке. Возьмите.

Я машинально беру теплый стаканчик.

— Я не просил возвращать деньги, — ровно говорит он, отпивая из своего стакана. — Считайте это инвестицией в тишину. Если вы опять попытаетесь лезть под потолок с пластиковым ведром и свалитесь, криков будет слишком много.

— Вы невыносимы, — шепчу я, глядя на кофе.

— А вы упрямы и явно попали в неприятности, — он прищуривается, разглядывая меня. — У вас лицо человека, который только что узнал, что Деда Мороза не существует. Что случилось у кассы… эм-м?

Он замолкает, чуть приподняв бровь, давая понять, что до сих пор не знает, как ко мне обращаться.

— Лера, — глухо отзываюсь я. — Меня зовут Лера.

— Что случилось у кассы, Лера? — повторяет он, и от того, как звучит мое имя его низким голосом, внутри пробегает странная дрожь.

Я сжимаю стаканчик так, что картон опасно прогибается. Говорить ему? Жаловаться? Этому идеальному, уверенному в себе мужчине, который наверняка никогда не ошибается?

Но обида и злость на Антона душат меня. Мне просто необходимо сказать это вслух, чтобы поверить.

— Мой муж, — голос дрожит, но я заставляю себя смотреть Глебу прямо в глаза. — Вернее, почти бывший муж. Он только что снял все деньги с нашего общего счета. Там были отложены деньги на роды.

Повисает пауза. Я жду насмешки. Жду чего-то вроде «Сама виновата, надо было выбирать нормального мужика».

Но лицо Глеба каменеет. В его серых глазах вспыхивает нечто холодное и опасное.

— Все деньги? — уточняет он тихо.

— До копейки.

Глеб медленно кивает, словно принимая какое-то решение. Он ставит свой недопитый кофе на столик рядом с пакетом.

— Идемте, Лера.

— Куда?

— Пересаживать вашего инвалида-орхидею. А потом вы дадите мне номер вашего мужа.

— Зачем? — пугаюсь я, отступая на шаг.

— Затем, — Глеб берет пакет с горшком и смотрит на меня с такой ледяной уверенностью, что у меня перехватывает дыхание, — что есть правила мужского достоинства и поведения. И ваш муж их только что нарушил.

Мы возвращаемся в квартиру Игоря Дмитриевича в тягучем, почти осязаемом молчании. Глеб уверенно несет тяжелый пакет с горшком, а я плетусь следом, словно воздушный шарик, из которого выпустили весь воздух.

В голове бьется только одна мысль: Антон украл деньги на роды.

Я сажусь на край дивана, обхватив руками живот. Малыш, видимо, чувствуя мой зашкаливающий кортизол, замирает.

Глеб снимает кашемировый джемпер, оставаясь в одной белой базовой футболке. Она плотно облегает его широкие плечи и грудь. Ловлю себя на мысли, что никогда не видела мужчин с такой идеальной осанкой. Антон всегда сутулился за компьютером.

Сосед расстилает на уцелевшем куске паркета бумагу, ставит новый стильный горшок и вытаскивает из ведерка сироту-орхидею.

— Диктуйте номер, Лера, — не оборачиваясь, бросает он, аккуратно расправляя переплетенные корни растения.

— Глеб…, — запинаюсь я, понимая, что только-что выдала, что знаю его имя. Но мужчина на это не реагирует. — Может, не стоит? Я… я сама напишу ему. Пригрожу судом. У меня есть подруга, она юрист, мы составим досудебную претензию…

Он замирает с горстью специальной древесной коры в руке. Медленно поворачивает голову.

— Досудебную претензию? Человеку, который обчистил счет беременной жены? Лера, вы в каком мире живете? В мире розовых пони, где мудаки боятся бумажек с печатями?

Я вспыхиваю, чувствуя себя глупой школьницей.

— Вы ничего о нем не знаете! Он может быть… неадекватным, если его прижать.

— Поверьте, я умею прижимать так, что неадекватные становятся очень покладистыми, — сухо чеканит Глеб. — Номер.

Я сдаюсь и диктую цифры.

Глеб достает из кармана джинсов свой телефон, набирает и подносит трубку к уху.

— Марат, привет. Это я, — его тон меняется, становится сухим, деловым и пугающе властным. — Запиши номер. Да. Нужно пробить человека по всем базам. Кредиты, зарплатные проекты, счета. И сделай так, чтобы ближайшие пару дней он не смог купить даже бутылку воды. Полная блокировка по финмониторингу. Причина? Нарисуй подозрение в мошенничестве. Да, до моего особого распоряжения. Жду.

Он сбрасывает вызов и бросает телефон на диван рядом со мной.

У меня отвисает челюсть.

— Вы… вы только что заблокировали ему все карты? — шепчу я в ужасе и восхищении одновременно. — Но это же незаконно!

— Законно то, что решает проблему, Лера. А теперь идите сюда. Будете держать цветок, пока я засыпаю кору. Мне неудобно одному.

Я послушно сползаю с дивана и опускаюсь на колени рядом с ним, прямо на бумагу. Запах влажной земли и коры бьет в нос.

— Держите за основание, — командует он. — Только нежно. Это живой организм.

Я обхватываю зеленые стебли. Наши пальцы случайно соприкасаются. Кожа у него горячая, немного шершавая. Я поспешно отдергиваю руку, но тут же возвращаю обратно, чтобы цветок не завалился набок.

Глеб делает вид, что ничего не заметил, и методично засыпает субстрат. Мы сидим так близко, что я чувствую тепло его тела. Запах его парфюма смешивается с запахом земли, создавая странную, дурманящую смесь.

И вдруг комната начинает медленно вращаться.

Стресс последних дней, скачок адреналина в цветочном магазине, духота, запах земли — все это накрывает меня гигантской волной. Перед глазами пляшут черные точки. Воздух становится густым, как кисель.

— Глеб… — хриплю я, чувствуя, как слабеют пальцы. Цветок кренится вбок. — Кажется, мне…

Я не успеваю договорить. Темнота бросается мне в лицо.

Я не падаю. Сильные руки перехватывают меня за долю секунды до того, как я встречусь лбом с паркетом.

— Лера!

Голос Глеба звучит словно из-под толщи воды. Меня рывком поднимают на руки. В грудь впечатывается жесткая ткань его футболки. Меня несут, потом осторожно опускают на что-то мягкое — видимо, на диван.

— Дыши. Слышишь? Глубокий вдох, — резкий, приказной тон пробивается сквозь звон в ушах.

Меня обмахивают чем-то прохладным. Я с трудом разлепляю веки.