Но где-то там, за стенами этой палаты, уже наступает утро. Утро, которое принесёт результаты теста. Утро, где Штернов ждёт нашей ошибки. До родов остались считанные дни, а я так и не знаю, успела ли фикция стать моей единственной осязаемой реальностью. Слишком поздно. Ответы придут завтра, и, возможно, они разрушат всё.

Боль не подкрадывается, она бьёт все тело, вырывая меня из зыбкого больничного сна. Живот скручивает тугим, каленым узлом, и внутри сразу вспыхивает четкое, первобытное понимание, что все.

Лимит ложных тревог исчерпан. Началось!

— Глеб… — хрип со свистом вырывается из горла, пальцы слепо шарят по простыне и натыкаются на его руку.

Он лишь дремал, откинув голову на спинку стула, но вскакивает в ту же секунду. Никакой раскачки, взгляд мгновенно фокусируется на мне. На календаре тридцать восьмая неделя, и по его внезапно обострившимся чертам лица я вижу, что он понимает, что шутки кончились.

Дальше время сходит с ума. Палата заполняется шуршанием халатов, резкий писк мониторов бьёт по барабанным перепонкам, а коридорные лампы над каталкой сливаются в сплошную световую полосу. Помню только, как Глеб упрямо шагает рядом, намертво вцепившись в мою ладонь, словно боится, что меня утянет этим подступающим штормом. В родзале он натягивает стерильный комплект и маску со сноровкой хирурга, идущего на сложнейшую операцию, но побелевшие костяшки пальцев выдают его с головой.

Он ужасно волнуется…

— Я здесь, Лера. Я рядом. Дыши, — его голос звучит над самым ухом, пытаясь перебить резкие команды акушерки.

Новая волна боли сжимает меня, выкручивая суставы. Накатывает глухая, злая ярость — защитная реакция на этот ад. Между схватками я умудряюсь выдохнуть ему в лицо:

— Если я сейчас… обругаю тебя всеми синонимами, которые помню на трёх языках… спиши это на гормоны! И вообще, ты официально виноват в этом первобытном цирке!

Глеб бережно промакивает мой лоб влажной салфеткой. В его глазах над краем медицинской маски мелькает отчаянная, безумная решимость.

— Выдавай всё, что знаешь, малышка. Я вытерплю. Только смотри на меня, хорошо?

Когда очередная судорога едва не заставляет меня выгнуть спину дугой, я выдавливаю сквозь зубы, почти переходя на крик:

— Ты… ты ведь сам меня в это втянул! Со своим дурацким контрактом, фиктивным браком и этим выражением лица, будто ты способен контролировать даже законы физики!

— Я втянул?! — Глеб отчаянно пытается удержать маску ледяного спокойствия, но вокруг глаз собираются лучики нервных морщинок. — Это ты поселилась по соседству… Шансов мне не оставила.

Врач у ножного конца кушетки коротко хмыкает, а я, поймав эту абсурдную пикировку, внезапно давлюсь истерическим смехом прямо посреди новой волны. Дикая, странная смесь боли и веселья вдруг пробивает глухую стену страха.

— Глеб, если наш сын… унаследует твою манию контроля, я тебя придушу, — пыхчу я, хватая ртом воздух, прекрасно понимая, что это невозможно. —

— Значит, парень пойдёт в породу, — отбивает он, но я чувствую, как его ладонь становится влажной.

Он подыгрывает мне, прекрасно понимая, что я не хочу ассоциировать малыша с Антоном.

Может это и неправильно, но сама мысль, что Глеб не отец, пугает. Просто потому что, оказывается холодные, строгие и безэмоциональные богатые мужики… классные! И чувства у них есть.

Врач командует:

«Ещё раз, Лера, давайте, на максимуме!» — и Глеб резко бледнеет. Кажется, ещё секунда, и этот двухметровый скала-мужчина рухнет на кафельный пол.

— Чёрт, Лера… — хрипит он, глядя на аппаратуру. — Я думал, выбивать доли у Штернова — это предел стресса. Но это… это какая-то катастрофа. Как твоё тело это выдерживает?

— Держи меня и не смей падать в обморок, — подначиваю его, цепляясь за остатки сознания. — А то кто будет менять подгузники в три часа ночи? Я же посмотрю, как ты потребуешь тайм-аут у этого маленького человека.

— Договорились. Только пообещай, что не расскажешь сыну, как его отец едва не лишился чувств в самый ответственный момент, — бурчит он, сжимая мою руку до хруста.

Он называет его своим… И в этот момент сердце сжимается от щемящей боли.

Последний, запредельный толчок, разрывающий реальность на куски, и зал затапливает новый, пронзительный, сердитый звук.

Крик такой требовательный, что я даже теряюсь.

Мой мальчик…

Его, мокрого, дрожащего и невероятно горячего, сразу опускают мне на грудь. Мир сужается до этого тепла. Слёзы текут сплошным потоком, застилая глаза. Глеб застывает рядом, боясь пошевелиться. Когда акушерка протягивает ему зажим, его пальцы заметно дрожат. Он перерезает пуповину, едва слышно бормоча:

— Никогда не думал, что моя главная сделка пройдёт без подписей и юристов…

— Папаша, принимать будете? — медсестра протягивает ему плотный тугой свёрток.

Глеб замирает, словно перед ним бомба с часовым механизмом, а затем медленно, с каким-то невероятным трепетом подставляет свои огромные ладони. На фоне его широких предплечий этот крошечный сверток кажется пушинкой. И в этот миг вся его броня, весь этот лоск успешного циника осыпается пеплом. На лице Глеба проступает такая смесь благоговения, животного страха и оглушительной, ничем не прикрытой нежности, что у меня останавливается сердце.

Он наклоняется к свертку, едва касаясь губами пушка на крошечном лбу, и шепчет:

— Привет, чемпион. Ты выиграл этот раунд. И, пожалуйста, не устраивай мне таких жестких переговоров, как твоя мать.

Когда сына уносят на обязательные процедуры, Глеб возвращается к моей постели. Сил нет вообще, я чувствую себя выжатой до капли. Он опускается на край, берет мою безжизненную руку и прижимает её к своим губам. Глаза у него блестят.

— Я давно уже не играю, Лера, — голос сорван до хрипа. Он смотрит на меня так, словно в палате больше нет стен. — Эта чертова фикция сгорела задолго до того, как я решился себе в этом признаться. Ещё тогда, на моей кухне, когда ты краснела от каждого моего слова и баюкала свой живот. Я тешил себя иллюзией, что веду партию. А на самом деле вы двое забрали меня со всеми потрохами.

Вытираю слезы свободной рукой, чувствуя, как внутри распускается что-то безумное и лёгкое.

— Получается, наш деловой союз аннулирован?

— К чёрту союзы и контракты, — он подается вперед и целует меня. Мягко, едва касаясь измученных губ, но в этом жесте весу больше, чем во всех словах, которые он не умеет говорить. — Ты моя жена. По-настоящему.

Вокруг шуршат врачи, заполняются медицинские карты, звенят инструменты, но этот шум доносится как будто из другой галактики. Существуем только мы трое.

Впереди всё еще маячит тень Штернова, юридические разборки и суды. Сказка не случилась, реальность никуда не ушла. Но глядя в глаза мужчины, который держит мою руку, я впервые за долгие месяцы знаю точно, что мы выстоим. Позади слышится требовательный, громкий плач, наш сын заявляет свои права на этот мир, и Глеб, вздрогнув, медленно оборачивается к двери, где в этот момент оказывается силуэт человека, которого мы меньше всего ожидаем увидеть в отделении роддома.

Прижимаюсь лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как Глеб на заднем сиденье машины ведёт очередную ожесточенную войну с креплением изофикс. Артёму полтора месяца, а его отец во время застегивания ремней автокресла всё ещё выглядит так, будто закрывает сделку всей своей жизни. Из суровых деталей топ-менеджера в его образе сейчас — только пятно от срыгнувшего молока на плече дорогого пиджака. Сам виновник брейк-данса дрыгает пухлыми ножками в комбинезоне и заходится таким требовательным криком, словно его прямо сейчас лишают всех активов.

— Мы же зафиксировали базовые условия, чемпион, — доносится до меня глухой бубнёж Глеба сквозь приоткрытую дверцу автомобиля. Он в шестой раз пытается поймать упрямый металлический язычок замка. — Ты забираешь главный куш ещё в родзале. Дополнительные требования по ночным лимитам кормления в контракт не входили.