Когда воздух окончательно заканчивается, он неохотно отпускает мои губы. Сердце ухает где-то в горле, дыхание со свистом вырывается из груди, а внутри разливается такое пронзительное, острое счастье, что от него становится по-настоящему жутко. За такое счастье всегда приходится платить.

— Глеб… — пытаюсь обрести голос, но мысли путаются.

Он не даёт договорить, утыкаясь своим лбом в мой.

— Не надо слов, — обрывает глухо. — Не сегодня. Просто… побудь со мной.

Закрываю глаза, пряча лицо в изгибе его шеи. Вдыхаю запах его кожи — дорогой парфюм, горький кофе и что-то сугубо его, родное.

Завтра начнётся судейский ад. Послезавтра Штернов наверняка выкинет новый козырь. До родов остались считанные недели. А я обнимаю мужчину, с которым только что заключила сделку на бумаге, и с ужасом понимаю, что я лечу в эту пропасть с головой. И пути назад уже нет.

Да и не хочу я уже назад…

Глава 20. Тест и ночь откровений

Сижу на краю кровати, согнувшись в три погибели, и безуспешно пытаюсь натянуть носки. Тридцать седьмая неделя превращает любое элементарное движение в абсурдный квест, где живот выступает в роли главного и крайне упрямого соперника. Глеб застывает в дверях, наблюдая за моими безрезультатными хмурыми маневрами.

— Отдай, — коротко бросает он и опускается на корточки прямо предо мной.

Его пальцы, на удивление бережные для такого крупного мужчины, перехватывают мягкий трикотаж и аккуратно натягивают сначала на одну мою ступню, затем на другую. Смотрю на его макушку, и к щекам приливает густая, душная краска. После вчерашнего поцелуя между нами словно истончился воздух — стало одновременно и невыносимо близко, и наэлектризованно до предела.

— Спасибо, — бормочу под нос, отводя взгляд. — На этом сроке гравитация выигрывает по всем фронтам.

Он поднимает голову. В глубине его обычно холодных глаз на секунду проскальзывает что-то тёплое, почти беззащитное. Но момент разбивается вдребезги — на тумбочке надрывно вибрирует телефон. Глеб выпрямляется, бросает взгляд на экран, и его лицо мгновенно каменеет.

— Штернов.

Внутри всё сжимается. Мы наивно надеялись, что вчерашний штамп в паспорте подарит нам хотя бы пару дней передышки. Иллюзия тает с треском. Глеб принимает вызов и включает громкую связь.

— Поздравляю с законным союзом, — сухой, ровный голос Штернова звучит из динамика без единой живой интонации. — Но для окончательного закрытия вопроса мне нужны железобетонные гарантии. Жду вас завтра утром в клинике. Будем делать дородовой тест ДНК. Мне нужно официальное подтверждение отцовства.

Глеб отвечает лениво, почти скучающе, но я вижу, как побелели его костяшки на кулаке:

— Мы ничего не обязаны подтверждать. Брак заключен. Отказ Антона от прав зафиксирован нотариально.

— Обязаны, Глеб. Если, конечно, рассчитываешь сохранить долю в проекте и финансирование. Жду к девяти.

Короткий гудок. Связь обрывается. Воздуха в комнате резко становится мало. Опускаю ладонь на живот — малыш внутри беспокойно ворочается, словно уловив мою внутреннюю дрожь.

— Он не отступится, — тихо произносим мы одновременно, но я озвучиваю финал: — Пока полностью не подчинит нас своей логике.

Глеб садится рядом на матрас и резко, но аккуратно притягивает меня к своему боку. Его ладонь ложится мне на талию, большой палец начинает медленно, успокаивающе чертить круги через ткань домашней футболки.

— Сдадим этот чертов тест. Пусть подавится своими бумажками. А вот дальше… дальше играть по его правилам мы не будем.

В клинике всё проходит как в тумане. Процедура не занимает и десяти минут — забор крови из моей вены, буккальный мазок у Глеба. Но едва мы выходим в коридор, чтобы дождаться оформления документов, как по низу живота разливается тупая, тянущая боль. Сначала я списываю это на нервы, но спустя минуту матка каменеет так, что у меня перехватывает дыхание. Ложные схватки. Опять. Только в этот раз куда злее, чем неделю назад.

— Глеб… — я намертво вцепляюсь в его предплечье, чуть ли не ломая ногти о плотную ткань его куртки. — Кажется, началось.

Он реагирует мгновенно, без суеты и паники. Подхватывает под руку, и уже через пятнадцать минут мы влетаем в приёмный покой соседнего роддома.

Пожилая женщина-врач долго водит датчиком по моему животу, изучая графики КТГ, и недовольно качает головой:

— Тонус сильнейший, милочка. Матка в тисках. Ребёнку сейчас ничего не угрожает, но рисковать на тридцать седьмой неделе я не позволю. Оформляем в палату. До утра — строгий покой и капельница.

Глеб наотрез отказывается уходить. Никакие аргументы медсестёр про «не положено» на него не действуют — один его тяжелый взгляд заставляет персонал выдать ему халат. Сначала он сидит на колченогом стуле у окна, но глубокой ночью, когда капельница наконец пустеет, просто перебирается ко мне, садясь на самый край больничной койки. Его тёплая ладонь накрывает мои пальцы.

За окном глухая питерская ночь. В палате горит лишь тусклый ночник, из коридора доносится мягкий шорох шагов дежурной акушерки. Боли отступили, оставив после себя звенящую, хрупкую пустоту. Спать невозможно.

— Расскажи мне что-нибудь, — прошу шёпотом, глядя на его резкий профиль в полумраке. — Настоящее. То, чего нет в твоих рабочих досье.

Глеб долго молчит, уставившись в блеклый потолок. Я уже думаю, что он проигнорирует мою слабость, но его пальцы сильнее переплетаются с моими.

— Моя семья развалилась, когда мне исполнилось двенадцать, — его голос звучит непривычно глухо, без единой ноты прежнего лоска. — Отец ушёл красиво, прихватив все активы и молодую пассию. Мать не справилась и ушла в глухой запой на несколько лет. Именно тогда я выучил главное правило: нельзя привязываться. Всё, к чему ты подпускаешь себя близко, в итоге либо ломается, либо бьёт тебя под дых. Поэтому и с Диной всё было… стерильно. Без обязательств, без глупых надежд. Безопасно.

Он делает паузу, и я чувствую, как тяжело вздымается его грудь.

— А потом в моей жизни появилась ты. С этим невозможным, огромным животом и привычкой заливаться краской от любой моей подначки. И в какой-то момент я просто очнулся и понял, что контроля больше нет. Я упустил его.

Моё сердце делает такой мощный удар, что мне кажется — этот стук разносится по всему больничному крылу. Свободную руку я несмело опускаю ему на грудь, прямо над сердцем, ловя ровный, сильный ритм.

— Мне страшно, Глеб, — признаюсь я, и голос предательски дрожит. — Я боюсь, что для тебя это всё ещё часть сложной партии против Штернова. Что завтра придут результаты ДНК, игра завершится, и ты решишь, что твоя миссия выполнена. Что я опять останусь одна. С младенцем на руках.

— Не останешься, — отрезает он. В его голосе просыпается та самая сталь, которая обычно заставляет людей затыкаться. Он накрывает мою ладонь на своей груди, прижимая её крепче. — Я уже влип, Лера. И никуда не уйду. Даже если Штернов перекроет весь кислород. Даже если мне придётся сидеть на этом чертовом стуле и держать тебя за руку каждую ночь до самых родов.

Словно в подтверждение его слов, малыш внутри даёт о себе знать коротким, чётким толчком прямо в мою ладонь. Губы сами собой расползаются в улыбке сквозь подступающие к глазам слёзы.

— Тогда не уходи. Ни сегодня… ни потом.

Глеб наклоняется ниже. Его губы накрывают мои — медленно, с каким-то тягучим, голодным отчаянием. В этом поцелуе больше нет вчерашней нерешительности или попытки прощупать почву. Только чистый, оголённый нерв и та едва уловимая дрожь в его пальцах, которая выдаёт с головой. Он теряет контроль, и эта капитуляция прекрасна.

Когда мы наконец отстраняемся друг от друга, он утыкается лбом в мой лоб, тяжело и хрипло выдыхая:

— Спи, пышечка моя сладкая. Я караулю.

Закрываю глаза, впитывая каждой клеточкой кожи его присутствие, его запах, его тепло. Ловлю себя на мысли, что тону в нём без остатка.