— В чем вы спите, меня не волнует, — обрубает он, захлопывая крышку макбука. — Речь о вашем гардеробе в целом. То, в чем вы явились днем, и то, что на вас сейчас… Это неприемлемо.

Краска обжигает щеки.

— Мое платье чистое! Я не ношу люкс, если вы об этом. До декрета я работала переводчиком, а не эскортницей.

— Вы — моя невеста, Лера, — чеканит Глеб, поднимаясь. Шаг, и он уже угрожающе близко. — Без пяти минут мать моего ребенка. Женщины из моего окружения не носят полиэстер с катышками.

— Это хлопок! И на нем нет катышков! — меня откровенно несет. Обида душит спазмом в горле.

— Плевать на состав. Важен фасон и статус. Если Штернов или кто-то из совета директоров увидит вас в этом, вывода будет два. Либо я патологический жлоб, экономящий на беременной женщине, либо мы пытаемся скормить им дешевый фарс.

— Я согласилась на фикцию ради крыши над головой! — голос звенит, отражаясь от бетонных стен. Вскидываю подбородок, глядя ему в глаза. — Я не нанималась быть вашей куклой, Глеб Викторович. Вы не станете меня переодевать!

— Стану, — ровно и безжалостно парирует он. — Ваша внешность с этой минуты — часть моего имиджа. Завтра приедет стилист. У нее ваши мерки и открытый лимит по моей карте. Она привезет базу, верхнюю одежду и обувь.

— Я не приму ваши подачки!

— Примете. — Он упирается руками в столешницу, нависая надо мной тяжелой, давящей аурой. — И детское приданое мы полностью заменим. Мой гипотетический наследник не будет носить криво сшитый ситец.

Воздух застревает в легких. Он видел. Либо проверял комнату, либо заглянул, пока я распаковывалась. Влез в самое личное, в жалкие крохи, которые я с такой любовью собирала для сына.

— Не смейте, — шиплю, еле сдерживая злые, бессильные слезы. — Моего ребенка вы не коснетесь. Я сама решаю, во что его одевать.

— Пока вы в моей игре, Валерия — это наш проект, — припечатывает Глеб, выпрямляясь. — Возражения отклонены.

Он разворачивается и уходит в кабинет, а я остаюсь стоять посреди идеальной кухни, задыхаясь от ярости и осознания собственной ничтожности.

Ночь тянется мучительно. Я ворочаюсь на ортопедическом матрасе, ненавидя соседа, его высокомерие, его логику и ту ловушку, в которую сама же залезла.

К восьми утра разбитая выползаю из спальни, молясь, чтобы он уже уехал в офис.

Зря.

Глеб сидит за кухонным островом. Идеальный серый костюм, безупречный галстук, в руках планшет, рядом — эспрессо, от которого идет тонкая струйка пара.

Демонстративно игнорируя его, шаркаю к чайнику.

В этот момент на мраморе вибрирует его мобильный. Сосед косится на экран, на секунду хмурится и, не меняя расслабленной позы, жмет на громкую связь.

— Слушаю, Аркадий Борисович.

Пальцы на ручке чайника деревенеют. Штернов, если я не ошибаюсь… Дочь уже пожаловалась отцу, что мужик променял ее на беременную жируху?

Из динамика льется низкий, бархатный баритон. Голос хищника, привыкшего жрать конкурентов на завтрак.

— Здравствуй, Глеб.

— Доброе утро. Что-то срочное? Совет директоров только в четверг.

— Совет подождет, — хрипло усмехается Штернов, и в его голосе нет ни капли веселья. — Тут моя Диана вчера примчалась. Вся в слезах. Наговорила мне кучу дивных историй. Про какую-то глубоко беременную невесту, которую ты прячешь за соседней дверью.

Глеб невозмутимо делает глоток кофе. Я замираю, боясь лишний раз моргнуть.

— Диана склонна к излишней драматизации, Аркадий Борисович, — ровно отвечает он. — Но факты изложены верно.

На том конце повисает пауза, и я замираю, словно тот самый Штернов через телефон меня может увидеть.

— Вот как, — голос Штернова тяжелеет, наливаясь свинцом. — Значит, не врала. И ты молчал.

— Это частная жизнь, Аркадий. Я не видел смысла выносить это в прессу до родов. Моя женщина нуждается в покое.

Снова тишина. На этот раз такая долгая, что у меня начинает стучать в висках.

— Покой — это святое, Глеб, — наконец произносит инвестор. Медленно. Веско. — Но мы с тобой не чужие люди. Жду вас обоих сегодня вечером у себя в Репино на ужин. Приезжайте к семи. Хочу лично взглянуть на твое… чудо. И обсудить наши дальнейшие перспективы.

Глеб поднимает глаза на меня. Во взгляде — абсолютный арктический холод и предельная концентрация.

— Будем, Аркадий Борисович.

Связь обрывается.

Сосед откладывает смартфон, плавно поднимается и окидывает меня долгим, нечитаемым взглядом. От растрепанной макушки до выцветшей серой футболки.

— Стилист приедет через час, Лера, — роняет он, застегивая пуговицу на пиджаке. — И настоятельно рекомендую с ней не спорить. Вечером у вас бенефис, и провал не предусмотрен.

Стилист Яна оказывается не человеком, а стихией, вооруженной кистями и бездонными кофрами. Следующие полтора часа я себе не принадлежу. Меня тонируют, вытягивают волосы, запечатывают в корректирующее, но на удивление мягкое белье. А затем чехол наконец снимают с главного калибра — платья.

Когда ассистентка отступает, позволяя мне взглянуть в ростовое зеркало, в легких заканчивается кислород.

Оттуда на меня смотрит совершенно чужая женщина. Глубокий, тягучий синий цвет плотного шелка делает кожу фарфоровой, а глаза — пугающе прозрачными. Крой гениален: ткань струится, не пытаясь задрапировать мои восемь месяцев. Наоборот, живот становится центром композиции.

Гладкий низкий узел волос открывает шею. Макияж настолько тонкий, что кажется, будто этот идеальный ровный тон и легкий румянец — мои собственные.

Я выгляжу дорого. Недосягаемо.

— На выход, Валерия, — доносится из коридора ровный баритон Глеба.

Сглатываю вязкую слюну, расправляю плечи и толкаю дверь.

Сосед ждет в гостиной. На нем безукоризненный темно-синий костюм, белая сорочка без галстука, верхняя пуговица расстегнута. Он стоит спиной ко мне, диктуя кому-то по телефону жесткие инструкции.

Мои каблуки бесшумно ступают по паркету.

Глеб оборачивается.

Слова застревают у него в горле. Он медленно опускает телефон, не разрывая зрительного контакта.

Я кожей чувствую, как его взгляд спускается от моей прически к ключицам, скользит по обтянутой шелком груди, задерживается на округлости живота и возвращается к лицу. В этом сканировании нет привычной дежурной вежливости. За долю секунды ледяной прагматик уступает место мужчине, который оценивает женщину. И эта оценка пробивает меня дрожью.

— До связи, — глухо бросает он в трубку и сбрасывает вызов.

Несколько неслышных, хищных шагов, и он замирает вплотную ко мне.

— Безупречно, — роняет он. Тембр ниже обычного.

Глеб лезет во внутренний карман пиджака. Щелчок бархатной коробочки, и в полумраке вспыхивает холодным огнем крупный камень в платиновой оправе.

— Дай руку.

Я деревянно протягиваю левую кисть. Его жесткие пальцы перехватывают мои, металл скользит по фаланге. Кольцо садится как влитое.

— Три карата. Идеальная чистота, — буднично чеканит он, отпуская мою руку. — Для достоверности. Идем.

В салоне Майбаха тесно, несмотря на габариты машины. Разделяющий нас подлокотник не спасает от подавляющего физического присутствия Глеба. Сын внутри ворочается, чуя мое нарастающее напряжение, и я инстинктивно накрываю живот ладонью.

— Синхронизируем легенду, — голос соседа разрезает тишину, когда мы выруливаем на ЗСД. — С этой секунды переходим на «ты». Никаких отчеств, никакой субординации. Потренируйся.

Я прочищаю пересохшее горло.

— Обязательно прямо сейчас… Глеб?

— Обязательно. Мы живем вместе. Ты носишь моего ребенка. Штернов считает фальшь по одной интонации. Дальше. Как познакомились?

— Не имею понятия, — огрызаюсь я. — И как же?

— Девять месяцев назад моя фирма закрывала сделку с итальянцами. Ты привлекалась как внештатный синхронист. Пересеклись в переговорной.