Воздух в гостиной снова становится вязким.

— В законном браке? — переспрашиваю я, чувствуя, как немеют губы. — Ты хочешь сказать…

— Одного цирка с кольцом недостаточно, Лера, — Глеб подается вперед. Его взгляд становится тяжелым, давящим, отрезающим пути к отступлению. — Мы должны забетонировать легенду. Завтра утром мой юрист забирает твое свидетельство о разводе. А послезавтра мы едем в ЗАГС.

— Ты… предлагаешь мне выйти за тебя? Замуж? — выдыхаю я, вжимаясь в спинку дивана.

— Это не предложение, Валерия, — жестко припечатывает Глеб. — Это единственное условие выживания. Мы распишемся.

Я разлепляю веки и несколько долгих минут бессмысленно пялюсь в серый минимализм потолка. Вчерашний званый ужин у Штернова кажется теперь липким, сюрреалистичным кошмаром. Но главное — физический спазм отпустил. Сын внутри затаился, ведет себя подозрительно тихо, словно тоже инстинктивно понимает, что сейчас лучше не отсвечивать.

Медленно, морщась от ломоты в суставах, спускаю ноги на холодный пол. На ребрах и под лопатками горят красные полосы — следы от жестких фиксаторов вечернего платья. Стилист Яна клялась, что этот хитрый корсаж для беременных абсолютно безопасен и нужен лишь для идеальной осанки. Возможно, в обычных условиях так и есть, но на фоне зашкаливающего стресса он едва не сломал мне ребра.

Накинув халат, я шаркая бреду в сторону кухни. Острый аромат свежемолотой арабики бьет по рецепторам еще в коридоре.

Глеб уже там. Темные брюки, небрежно расстегнутая на пару пуговиц рубашка. Он замер у панорамного окна, намертво стиснув в пальцах крошечную чашку с эспрессо. Внешне — всё та же непробиваемая скала. Но за последние недели я научилась считывать его микромимику. Сейчас он натянут как струна. Воздух вокруг него буквально вибрирует от сдерживаемой ярости.

Молча забираюсь на высокий барный стул у острова.

Услышав шорох, он оборачивается. Темный, сканирующий взгляд мгновенно пробегает по моему лицу.

— Живот? — рубит он коротко.

— Нормально, — мой голос звучит сипло, как после простуды. — Отпустило.

Глеб коротко кивает, со стуком ставит чашку на мрамор и сдвигает по столешнице в сторону мой телефон.

— Звонила Светлана. Я сбросил. И твой юрист, — тон ровный, но под ним крошится лед.

Остатки утренней вялости смывает в секунду.

— Что случилось? Твои безопасники забрали свидетельство о разводе?

Глеб опирается обеими ладонями о край острова, нависая надо мной тяжелой тенью.

— Я привык, Лера, — начинает он медленно, словно выплевывая каждое слово, — что мои звонки нужным людям открывают любые двери. Что бюджет решает все логистические проблемы. Но выяснилось, что в ЗАГСе сидит тупая, железобетонная бюрократическая система, которую нельзя просто купить или хотя бы договориться.

Я не удерживаюсь от нервной, горькой усмешки. Миллиардер с разбегу влетел в стену реальности простых смертных.

— Отказали в ускоренной регистрации? — догадываюсь я. — Конечно отказали. Расписать день в день могут только беременных, и только по официальной справке из женской консультации. А мы не можем ее принести. По нашей легенде я наблюдаюсь в закрытом вип-перинатальном центре, который принадлежит структурам Штернова. Засветимся там, и легенда рухнет. И мой развод еще не оформлен до конца.

— Бумажки по разводу — это пыль, мои юристы провели бы их задним числом, — Глеб кривит губы. — Проблема глобальнее. Моя служба безопасности ночью подняла пакет документов для ЗАГСа и споткнулась об одну очаровательную норму семейного законодательства. Статья сорок восемь.

Я свожу брови, пытаясь выудить из памяти обрывки кодекса, но там зияет пустота.

— Презумпция отцовства, — чеканит Глеб, видя мое замешательство. — Понимаешь, чем это пахнет? Это значит, что даже если я переверну город верх дном и мы сегодня чудом распишемся, по закону отцом твоего ребенка автоматически признают твоего бывшего мужа.

Воздух мгновенно застревает в легких.

— Что?.. Как это? Мы же будем в браке!

— Потому что с момента расторжения твоего предыдущего союза не прошло триста дней. Государственная машина тупа. Она считает, что ребенок «зачат в браке», и на автомате вписывает Антона в метрику. Даже если я буду орать в каждом кабинете, что отец — я. Штернову не понадобится устраивать шоу с ДНК-тестами. Ему будет достаточно сделать один левый запрос в базу роддома. И он увидит черным по белому: отец — Антон. Шах и мат.

Я закрываю лицо ладонями, с силой надавливая на веки.

Капкан, из которого мы так виртуозно вывернулись вчера, оказался с двойным дном.

— И… какой у нас план? — глухо спрашиваю я сквозь сцепленные пальцы. — Это же бетонная стена. Мы намертво привязаны к Антону.

— Бетонные стены можно снести, если найти правильную взрывчатку, — ледяным тоном отзывается сосед. Он отстраняется от стола, прячет руки в карманы брюк. — Выход один. Мы должны выбить из Антона официальное заявление в ЗАГС об оспаривании отцовства. А я синхронно подам встречное о признании. И сделать это нужно очень быстро. Добровольно. Иначе после родов бумажная волокита нас закопает, и Штернов получит все козыри.

Я отнимаю руки от лица. Внутри начинает мелко, противно дрожать.

— Глеб, ты в своем уме? Антон — трусливый и мстительный. Вчера ты вытер об него ноги, пригрозил уголовкой и вышвырнул за забор охраной. Он не отдаст эту бумагу добровольно! Он будет торговаться, шантажировать, тянуть время, понимая, что держит нас за горло.

— Он подпишет все, что я ему дам. Даже чистосердечное признание в убийстве Кеннеди, когда мои люди прижмут его в тихом месте, — отрезает Глеб с пугающей, хищной уверенностью.

Его слова прерывает резкая вибрация смартфона. Аппарат, лежащий на стойке, оживает, мигая экраном.

Глеб бросает быстрый взгляд на дисплей, хмурится и принимает вызов, сразу переводя на динамик.

— Да, слушаю, — коротко бросает он.

Голос начальника службы безопасности звучит сухо, но я прекрасно слышу, что он говорит.

— Глеб Викторович. У нас нештатная ситуация.

— Докладывай.

— Группа прибыла по месту прописки объекта. К Антону, забрать подписи для ЗАГСа, — тон безопасника становится напряженнее. — Квартира пуста. Дверь открыла соседка по тамбуру. Говорит, он прилетел глубокой ночью, как ошпаренный, побросал барахло в спортивную сумку и свалил.

Желудок сжимается в ледяной комок.

— Куда этот слизняк мог деться? — рычит Глеб, его костяшки на краю стола белеют. — Ищите! Он не мог далеко уйти.

— Мы уже сняли биллинг с его вышки, Глеб Викторович, — в трубке повисает вязкая пауза. — Он не покидал город. Номер активен.

— И где он?

— Полчаса назад сигнал зафиксирован в закрытом периметре. Элитный коттеджный поселок на Новой Риге. Тот самый. И… мы пробили детализацию его последних вызовов.

Безопасник замолкает, словно давая нам время подготовиться к удару.

Я перестаю дышать.

— Говори, — приказывает Глеб.

— Сорок минут назад объект совершил исходящий звонок. Длительность разговора около восьми минут. Абонент — Диана Штернова.

Они спелись!

Мой бывший муж, готовый продать душу за погашение кредитов, и уязвленная наследница Штернова, жаждущая растоптать мою легенду.

Крысоловка захлопнулась окончательно. И теперь мы заперты в ней вчетвером.

— Из квартиры не выходить, — абсолютно ровным, мертвым голосом произносит он, убирая телефон в карман. — Двери не открывать. Даже если за ней будет стоять курьер с правительственной телеграммой. Если я не беру трубку дольше трех гудков — звонишь моему спецу. Услышала?

Я заторможенно киваю.

Глеб разворачивается и уходит в свой кабинет.

Оставшись одна посреди пустой гостиной, я чувствую, как накатывает паника. Так… Антон у Дианы. Эти двое сложат два и два за пять минут. Штернов-старший раздавит компанию Глеба, а меня вышвырнут с младенцем на руках. Вряд ли, конечно, Глеб уж прям меня вышвырнет, но не хочется испытывать судьбу.