Счетчик пульса в висках ускоряется. Если я прямо сейчас сяду и позволю этому страху сожрать меня, к вечеру снова начнется тонус.

Нужно занять руки. Чем-то простым, монотонным, возвращающим контроль хотя бы над квадратным метром пространства.

Я решительно направляюсь в зону кухни.

Холостяцкий минимализм Глеба встречает меня блеском черного стекла и хрома. Это не кухня, а целая операционная. Встроенный холодильник, однако, оказывается забит под завязку — невидимая домработница явно работает по строгому регламенту. Творог, фермерские яйца, мука. Идеально. Я напеку сырников. Обычных, простецких сырников, чтобы в этом стерильном аквариуме запахло ванилью и домом, а не надвигающейся катастрофой.

Но техника решает иначе.

Индукционная панель, похожая на консоль управления шаттлом, наотрез отказывается меня признавать. Я раздраженно давлю пальцем на нарисованные кружки, но панель лишь издевательски мигает красным индикатором.

— Да включись ты уже, — шиплю себе под нос, вытирая влажные ладони о хрустящий, ни разу не надеванный фартук, который чудом отыскался в недрах шкафа.

Тыкаю наугад в какую-то комбинацию сенсоров. В ту же секунду над головой с гулом турбины оживает мощная вытяжка.

От неожиданности я вздрагиваю. Живот неловко упирается в край столешницы, мешая дотянуться до верхнего блока управления. Пытаясь заглушить этот вой, я тянусь вслепую и задеваю локтем открытый пакет с мукой.

Безобразное белое облако взмывает в воздух. Оно щедро оседает на идеальном черном глянце, на моем животе и, судя по противному ощущению на ресницах и на лице.

Я замираю, часто моргая. Нос щекочет. Гормональные качели делают резкий кульбит, и к горлу подступает горячий, дурацкий комок слез. Я даже еду приготовить не могу, не устроив погром. Беспомощность накрывает с головой.

Гул вытяжки резко обрывается.

Я поворачиваюсь. На пороге стоит Глеб. Уже без пиджака, воротник рубашки расстегнут, дорогой шелковый галстук стянут и болтается где-то в районе ключиц. Он молча переводит взгляд с рассыпанной муки на меня — растрепанную, жалкую, сжимающую вилку как последнее средство самообороны.

Я внутренне сжимаюсь.

Но Глеб молчит. Лишь неспешно подходит к кухонному острову и начинает методично закатывать рукава рубашки, обнажая сильные, жилистые предплечья.

— Валерия, — тон абсолютно сухой, но в уголках его губ мелькает что-то подозрительно похожее на иронию. — Есть какая-то стратегическая цель в том, чтобы превращать мою кухню в филиал мукомольного завода?

— Твоя плита меня игнорирует! — сдавленно огрызаюсь, шмыгнув носом. — А вытяжка орет! Я просто хотела сделать сырники, чтобы не рехнуться от мыслей про Антона.

Глеб подходит вплотную. Мягко, но непререкаемо забирает из моих онемевших пальцев вилку и откладывает ее на чистый край стола.

— Это защита от детей, — он прикладывает большой палец к невидимому сканеру, и панель послушно отзывается мягким синим светом. — И от женщин в состоянии аффекта, судя по всему.

Он поворачивается ко мне. Расстояние между нами вдруг оказывается критически малым. Я чувствую тепло его тела, улавливаю запах терпкого парфюма и крепкого кофе, который пробивается сквозь ваниль и пыль.

Глеб поднимает руку. Я инстинктивно зажмуриваюсь, ожидая, что он сейчас отодвинет меня в сторону или укажет на выход.

Но его пальцы — теплые, с чуть жесткими подушечками — касаются моей щеки.

Перестаю дышать. Он медленно, почти невесомо стирает мучную пудру с моей скулы. Большой палец скользит по линии челюсти, задерживаясь там на долю секунды дольше необходимого. В этом жесте нет никакой пошлости или просчитанного флирта. Это чистый инстинкт. Он делает это так бережно, словно я сделана из тонкого стекла.

Распахиваю глаза и натыкаюсь на его взгляд. Темный, сфокусированный, в котором сейчас нет ни капли льда. На секунду мне кажется, он сам не понимает, почему не убирает руку.

Удар пульса отдается где-то в горле.

— Иди, сядь, — голос звучит глуше обычного, с легкой шероховатостью. Он опускает ладонь, обрывая контакт, и отворачивается к плите. — Командуй, а я буду работать руками.

Следующие полчаса мы проводим в странном, уютном перемирии. Я сижу на высоком барном стуле, подперев подбородок, и смотрю, как человек, управляющий миллиардными активами, методично и предельно серьезно лепит сырники. Мы спорим о пропорциях: Глеб требует точный граммаж сахара, я настаиваю на интуитивном «на глаз». Страх перед завтрашним днем постепенно растворяется в шипении масла.

Когда тарелка оказывается на столе, напряжение отпускает окончательно. Глеб пьет свой неизменный черный кофе, я цежу травяной сбор.

— Глеб... — решаюсь озвучить то, что крутится на языке. — Тебе было бы проще сдать меня. Разорвать сделку, найти других инвесторов, избежать всей этой грязи со Штерновым. Зачем тебе такие риски?

Он замирает с чашкой в руке. Медленно ставит ее на блюдце. Лицо снова становится непроницаемым, но взгляд остается тяжелым и прямым.

— Я не разбрасываюсь своими активами, Лера, — ровно отвечает он. — Ни компанией. Ни теми, за кого взял ответственность.

От этой простой, лишенной всякой романтики фразы внутри разливается странное, обжигающее тепло. В его мире это звучит сильнее любых клятв.

Короткий, резкий вибросигнал телефона разрушает момент.

Глеб достает аппарат из кармана. Я вижу, как меняется его лицо. Расслабленность стирается, мышцы под рубашкой снова натягиваются в струну. Черты лица заостряются, приобретая хищное, безжалостное выражение.

— Что там? — мой голос садится.

— Диана Штернова решила, что купила себе ручного идиота, — Глеб поднимается из-за стола, одним движением застегивая пуговицы на манжетах. — А идиоты всегда оставляют следы. Собирайся, Валерия.

— Куда?

— Мы едем за твоим мужем, надеюсь, что бывшим, — его глаза сужаются. — И на этот раз мы не будем просить его подписать бумаги. Мы заставим.

Я ёрзаю в широком кожаном кресле внедорожника, пытаясь хоть немного уместить живот, который на тридцать шестой неделе превратился в настоящий арбуз. Каждый поворот дороги отдаётся тяжестью в пояснице, а малыш время от времени напоминает о себе ленивыми толчками. До родов рукой подать, а я вместо того, чтобы лежать с ногами вверх, еду выяснять отношения с прошлым.

Глеб ведёт уверенно, пальцы спокойно лежат на руле. Тёмная водолазка обтягивает плечи так, что я невольно отвожу взгляд и делаю вид, будто меня очень интересуют придорожные елки.

— Развод официально ещё не вступил в силу, — произносит он вдруг, не отрывая глаз от трассы. — Суд на следующей неделе. Поэтому Антон и продолжает дёргаться.

Я выдыхаю, чувствуя, как внутри что-то сжимается и тут же отпускает.

— Я думала, после возврата денег всё уже позади… Оказывается, бумажки живут своей жизнью дольше, чем люди.

Внутри меня поднимается странная волна. Ещё недавно я бы съёжилась на сиденье и молча глотала слёзы. А сейчас сижу здесь и ощущаю не привычный страх, а какую-то горькую, тёплую решимость. Гормоны? Или Глеб со своими вечными подколками постепенно вытащил на свет ту часть меня, которую я всю жизнь прятала под слоем «удобной девочки»?

Я уже не та. И, кажется, обратно возвращаться не хочу.

— Ты улыбаешься уголком рта, — замечает он, бросив быстрый взгляд. — Нервничаешь?

— Есть немного, — признаюсь честно. — Но раньше я боялась остаться ни с чем. А теперь боюсь только, что не рассчитаю силу и заеду Антону вот этой сумкой. Там полкило крема от растяжек и пачка ночных прокладок. Оружие массового поражения.

Глеб издаёт короткий, низкий смешок. У него это редко случается, и каждый раз внутри меня что-то тихо трепещет.

Коттеджный посёлок встречает нас идеальными газонами и высокими заборами. Знакомый серебристый кроссовер Антона стоит у одного из домов. Рядом — ядовито-розовый Mini. Конечно же.