Открываю дверь.

На пороге стоит Глеб.

Да-да… Я уже успела узнать его имя у консьержа. Вернее, за плитку шоколада и пару комплиментов, кажется, я могла бы и код от его сейфа узнать, но об этом чуть позже.

Он стоит в темно-серой рубашке с закатанными рукавами, обнажающими сильные предплечья. Лицо бледнее обычного, а челюсть сжата так, что желваки ходят ходуном.

— Вы решили пробить перекрытия? — цедит он ледяным тоном, шагая вперед. — Я работаю, и этот грохот…

Он осекается на полуслове.

Я стою перед ним босиком, в насквозь мокрой на животе футболке с Микки Маусом. Мои щеки перемазаны землей, нос красный, а по подбородку катятся крупные слезы. Шмыгаю носом и сжимаюсь, ожидая, что сейчас он начнет орать о нарушении тишины.

Глеб замирает. Его стальные глаза скользят по моему жалкому виду, затем заглядывают за спину, туда, где в гостиной виднеется куча земли и осколков.

Вся его ярость испаряется в ту же секунду. Лицо неуловимо меняется — холодная маска дает трещину.

— Вы упали? — его голос вдруг становится ниже, более хриплым, и в нем нет ни капли насмешки.

— Н-нет, — всхлипываю, вытирая нос. — Только горшок.

Глеб шагает через порог, бесцеремонно отодвигая меня в сторону.

Он проходит в гостиную, останавливается у катастрофы, затем поворачивается ко мне.

— Вы лезли туда сами? — указывает подбородком на верхнюю подставку. — В вашем положении?

— Я должна была их полить! — взрываюсь, чувствуя себя виноватой девчонкой. — Светка сказала, они засохнут!

— Идиотка, — припечатывает он абсолютно спокойно.

Я задыхаюсь от возмущения, но он даже не дает мне ответить.

— Идите в ванную. Умойтесь и переоденьте мокрое, пока не простудились.

— Я сама уберу…

— С вашим животом вы только порежетесь осколками. Где здесь совок?

Недоверчиво моргаю. Мистер Идеальность, чьи часы стоят как квартира, собирается убирать землю совком?

— В кладовке. Прямо по коридору, — лепечу я, все еще не веря своим глазам.

Глеб разворачивается и безошибочно направляется к нужной двери.

Иду в ванную, смываю землю с лица, переодеваю футболку на огромную безразмерную байковую рубашку, которую нашла в шкафу, и возвращаюсь в гостиную.

Глеб уже заканчивает. Он сгребает последние остатки земли совком в мусорный пакет. Движения у него точные, уверенные, без капли брезгливости.

Орхидея — чудом не сломавшаяся — уже стоит в пластиковом ведерке, которое он, видимо, тоже достал из кладовки.

Сосед выпрямляется, туго завязывая пакет, и поворачивается ко мне.

— Ковер придется сдать в химчистку, — констатирует сухим, деловым тоном. — Завтра пришлю клининг, они заберут.

— Не надо, я сама…

— Не спорьте. Это мой клининг, они все сделают быстро. — Глеб поднимает мусорный пакет. — Цветок живой. Купите новый горшок и пересадим.

Я стою, обхватив себя руками, и смотрю на него. Вся моя защитная агрессия улетучивается, оставляя лишь острую, щемящую неловкость.

— Зачем вы это делаете? — тихо спрашиваю я. — Я же вам никто.

Глеб останавливается в дверях. Он смотрит на меня сверху вниз — на растрепанные волосы, на спрятанный под рубашкой живот, на покрасневший нос. В его глазах мелькает что-то странное, похожее на глухое раздражение, смешанное с… пониманием?

— Я терпеть не могу шум, соседка, — ровно произносит он. — А еще я терпеть не могу безответственность. Если вам наплевать на себя, то ради бога. Но если бы вы упали с этого стула… — он делает паузу, от которой по моей коже пробегают мурашки, — вы бы убили не цветок.

Он разворачивается и выходит в коридор. Дверь захлопывается за ним так же тихо, как и открылась.

Остаюсь одна. В квартире тихо. Но почему-то мне больше не хочется плакать. Впервые за эти три дня я чувствую странное, непривычное спокойствие.

И еще я понимаю одну пугающую вещь. Мой муж, когда я жаловалась на боль в спине, отворачивался к стенке.

Мой наглый, невыносимый сосед, назвав меня идиоткой, молча убрал за мной грязь.

Утро начинается с непривычного ощущения. Я просыпаюсь не от резкого звука будильника Антона и не от запаха его любимой, вечно подгорающей яичницы. Меня будит мягкий солнечный свет, пробивающийся сквозь щель в тяжелых шторах.

Я лежу на спине, положив ладони на живот, и смотрю в лепной потолок. Малыш внутри лениво ворочается, словно приветствуя новый день. В голове эхом звучит вчерашняя фраза Глеба: «Если бы вы упали с этого стула… вы бы убили не цветок».

В этом было столько жесткой, отрезвляющей правды, что мне до сих пор не по себе. Антон всегда отмахивался от моих жалоб на усталость или тяжесть.

«Беременность не болезнь, Лера, вон моя бабка в поле рожала», — любил повторять он, усаживаясь за приставку. А совершенно чужой мужчина, которого я бешу одним своим существованием, за пару минут оценил риски и молча убрал за мной грязь.

Ровно в девять ноль-ноль раздается короткий звонок в дверь.

На пороге стоят двое крепких мужчин в униформе клининговой компании.

— Доброе утро, — вежливо уточняет старший. — Глеб Викторович распорядился забрать ковер в химчистку.

Они работают с пугающей скоростью и эффективностью. Аккуратно скручивают испорченный землей ковер, оставляют мне квитанцию и бесшумно растворяются в коридоре.

Я смотрю на пустой кусок паркета и понимаю, что пора действовать. Цветок спасен, но его нужно во что-то посадить, пока корни не высохли в этом временном пластиковом ведерке.

Открываю шкаф и критически осматриваю свой гардероб. Вчерашняя футболка с Микки Маусом отправилась в стирку. Натягиваю единственное приличное трикотажное платье песочного цвета, которое мягко облегает живот, расчесываю волосы и наношу легкий макияж. В этом элитном ЖК даже за хлебом, наверное, спускаются при полном параде.

Консьерж внизу, тот самый, что вчера за шоколадку и милую улыбку сдал мне имя соседа, любезно подсказывает, что цветочный бутик находится прямо в стилобате нашего комплекса, даже на улицу выходить не надо — достаточно пройти по стеклянной галерее.

Бутик «Флора» больше похож на музей современного искусства. Мраморные полы, приглушенный свет, тихая лаунж-музыка и цветы, которые выглядят так, словно их выращивали девственницы на склонах Фудзиямы.

Я нахожу нужный стеллаж с керамикой. Выбираю стильный темно-серый горшок, идеально подходящий по размеру для спасенной орхидеи, и иду к кассе.

Девушка-флорист с идеальной укладкой пробивает товар сканером.

— Двенадцать тысяч пятьсот рублей, — воркует она, одаривая меня дежурной улыбкой.

Внутри меня что-то обрывается. Двенадцать тысяч за кусок глины?! Но отступать некуда — я и так испортила имущество Игоря Дмитриевича.

Молча прикладываю карту к терминалу. Экран пикает, и на нем загорается издевательское: «Недостаточно средств».

Кровь приливает к щекам. Я торопливо достаю телефон, открываю банковское приложение и холодею.

Баланс моей основной карты — сто сорок рублей.

Антон…

Он снял все деньги с нашего общего счета. Те самые сбережения, которые мы откладывали на роды и кроватку. Все до копейки.

Мои руки начинают дрожать. Я смотрю на экран, пытаясь осознать масштаб предательства. Он не просто изменил мне на нашей кухне. Он решил оставить меня, беременную, без копейки денег. Видимо, это его способ «наказать» меня за то, что я посмела уйти и отказаться платить ипотеку.

— Девушка? С вами все в порядке? — голос флористки вырывает меня из оцепенения. Она смотрит на меня с вежливым, но холодным подозрением. Очередь из двух девушек позади начинает недовольно перешептываться.

— Извините, — голос дрожит. — Кажется, у меня проблема с банком. Можно я… я сейчас переведу с другой…

Я лихорадочно тыкаю в экран, пытаясь зайти в приложение другого банка, где у меня должна быть отложена заначка от редких подработок.