— Приятный досуг… — она задыхается, до побеления костяшек вцепляясь в ручку своего чемодана. Кажется, еще секунда — и этот виттон полетит нам в головы. — А с ней, значит, серьезно?! С этим… бегемотом?! Да она же на сносях!

— И это мой ребенок, — чеканит Глеб.

Он делает короткое движение, задвигая меня себе за плечо. Жест абсолютного собственника, перекрывающего свою территорию.

— Выбирай выражения. Ты находишься в моем доме и оскорбляешь мою женщину. Еще одно слово в подобном тоне, и охрана комплекса вынесет тебя отсюда вместе с твоим багажом.

Диана судорожно хватает ртом воздух. В ее глазах блестят злые, бессильные слезы уязвленного самолюбия. Она резко сдает назад, не глядя тыча наманикюренным пальцем в кнопку вызова лифта.

— Папа узнает об этом позоре, — шипит она, втаскивая чемодан в подоспевшую кабину. — Ты пожалеешь, Глеб. Вы оба еще пожалеете!

Створки смыкаются, и мы остаемся вдвоем.

Я с хриплым выдохом отшатываюсь от соседа, разрывая контакт. Кожа на талии горит, словно к ней прикладывали раскаленное железо. Колени моментально становятся ватными.

— Феерично, — бормочу я, обхватывая себя за плечи, чтобы унять крупную дрожь. — Просто блеск. Мы только что нажили кровного врага в лице дочери вашего главного инвестора.

— Мы ничего не нажили. Это моя проблема, — невозмутимо отзывается Глеб. Он поправляет манжету белой рубашки, будто только что не закатывал скандал, а закрыл рутинную сделку. — А у вас отличная реакция, Лера. И нулевой инстинкт самосохранения.

— Да к черту реакцию! — меня окончательно накрывает откатом. — Глеб Викторович, вы хоть понимаете, что мы сейчас наплели? Вы заявили, что это ваш ребенок!

— Именно. И она это проглотила.

— Она была в состоянии аффекта! А когда остынет и побежит жаловаться папочке? Вы математику вообще в школе учили?!

Я подступаю к нему на шаг, в отчаянии указывая на свой живот.

— Восемь месяцев, Глеб! Моему животу восемь месяцев! Чтобы он был вашим, нам нужно было переспать прошлой осенью. А у вас же наверняка вся жизнь под микроскопом! Ваш Штернов мгновенно сложит два и два. Он спросит: «Глеб, откуда взялась эта барышня? Почему вас никто ни разу не видел вместе?»

Сосед наблюдает за моей паникой с легким, почти снисходительным интересом.

— Вы недооцениваете человеческий цинизм, Валерия, — спокойно парирует он. — В моем мире верят не в правду, а в то, что логичнее звучит. Штернов — делец. Он решит ровно то, что ему будет удобно решить: что у меня была мимолетная связь, которую я скрывал от прессы. А когда выяснилось, что девица на сносях — решил минимизировать репутационные риски и взять ответственность.

— А то, что мы не живем вместе?

— Идеальная конспирация, — пожимает он плечами. — Поселил любовницу под боком, чтобы контролировать врачей и расходы, но не светить раньше времени. Для Аркадия это прозвучит более чем убедительно. Бастардов не выставляют напоказ, пока не убедятся, что с ними всё в порядке.

От слова «бастард» внутренности сворачиваются в тугой узел, но я прикусываю язык. Он мыслит категориями рисков, активов и репутационного ущерба.

Холодный. Расчетливый. Пугающий.

— Вы сумасшедший, — качаю головой. Силы стремительно утекают, оставляя после себя сосущую пустоту.

— Я прагматик. И я решаю проблемы.

Глеб делает плавный шаг вперед, снова вторгаясь в мое личное пространство. Серые глаза смотрят тяжело, сканируя мое осунувшееся лицо. Он достает из кармана мой мобильный, который я всучила ему в самом начале, и протягивает мне.

— Диана ушла, но она вернется. Или пришлет отцовских безопасников. С этой секунды вы больше не соседка. Вы моя без пяти минут жена.

Я забираю телефон. Пальцы мелко подрагивают.

Мосты сожжены. Я сама подписалась на эту авантюру, когда открыла рот.

— Какие правила? — глухо спрашиваю, глядя на темный экран смартфона.

— Элементарные. Моя территория — мои порядки. Вы едите мою еду, спите в моей квартире и беспрекословно делаете то, что я говорю, если дело касается публичности. В остальном — полная автономия. Никто никому в душу не лезет.

— А после родов?

— А после родов мы разыграем классическое «не сошлись характерами», — кривит губы Глеб. — Я выплачу вам сумму, которой хватит на покупку собственного жилья и безбедную жизнь в декрете. Считайте это гонораром за оказанную услугу.

Он отступает, словно отсекая невидимую нить между нами.

— У вас ровно час, Лера. Домработница уже готовит гостевую спальню. Если через шестьдесят минут вы не позвоните в мою дверь с вещами, я сочту, что вы предпочли вокзал.

Разворачивается и уходит к себе. Щелчок дорогого замка бьет по нервам, как выстрел пистолета.

Остаюсь одна посреди пустого холла. Смотрю на свою дверь. Потом на его.

У меня есть ровно час, чтобы собрать в чемодан всю свою прошлую жизнь и шагнуть в чужую ложь. Кажется, я только что продала душу дьяволу.

Зато этот дьявол гарантировал моему ребенку крышу над головой.

Переезд укладывается в двенадцать минут.

Ровно столько нужно, чтобы собрать крохи прошлой жизни, отдать ключи консьержу и сделать шаг в неизвестность через лестничную клетку.

Я замираю у входа, не решаясь шагнуть дальше. Ощущаю себя грязным мазком на безупречном холсте, судорожно сжимая ручку старого пузатого чемодана.

— Гостевая спальня в конце коридора, — деловито бросает Глеб, на ходу стягивая пиджак и расстегивая манжеты. — Теперь к правилам.

Инстинктивно напрягаюсь, вжимая голову в плечи.

— Первое: мой кабинет — закрытая территория. Второе: клининг по вторникам и пятницам до обеда. В эти дни прошу минимизировать бардак в общих зонах. Третье: я завтракаю в семь, ужинаю редко. Ваш график питания меня не касается — кухня в вашем распоряжении. Вопросы?

— Я не нарушу ваш режим, Глеб Викторович, — чеканю в ответ, стараясь звучать так же безжизненно, как его интерьер. — Считайте, что меня здесь просто нет.

Он едва заметно ведет бровью, словно оценивая мою самонадеянность.

— Располагайтесь, Валерия.

Гостевая комната оказывается размером с двушку, которую мы когда-то снимали с Антоном. Исполинская кровать, панорамные окна с видом на воду, встроенная гардеробная. Все тот же давящий минимализм. Глазу не за что зацепиться. Ни одной картины, ни единого яркого пятна.

С тяжелым выдохом опускаюсь на край матраса. Он упруго пружинит под весом моего неловкого, отяжелевшего тела. Сын внутри ворочается, явно реагируя на смену обстановки.

— Ну вот, мы и в башне у дракона, — шепчу я животу, поглаживая ткань платья. — Главное — не дышать на его сокровища.

Следующий час уходит на жалкие попытки создать иллюзию уюта. Развешиваю в огромном шкафу свой скудный арсенал: три базовых платья, джинсы с эластичной вставкой, несколько свободных рубашек. На нижнюю, отделанную дорогим шпоном полку, бережно складываю детское. Фланелевые пеленки из масс-маркета, ситцевые распашонки, пара нелепых вязаных пинеток, подаренных Светой.

На фоне этой роскоши мои вещи выглядят как гуманитарная помощь.

Вечером, переодевшись в любимые безразмерные треники и удобную оверсайз футболку, выхожу на поиски воды.

Глеб сидит за барной стойкой. Единственный источник света — направленная лампа над столешницей — выхватывает из полумрака строгий профиль, открытый ноутбук и стакан с виски на два пальца.

Он поднимает голову, услышав мои шаги. Холодный, сканирующий взгляд медленно ползет от моих тапочек до растрепанного пучка на макушке. Я кожей чувствую эту безжалостную инвентаризацию. Он смотрит не на женщину. На актив с сомнительной рентабельностью.

— Валерия, — голос звучит вкрадчиво, но от этой мягкости мороз по коже. — У вас имеется другая одежда?

Замираю на полпути к холодильнику.

— В смысле? Чем вам не угодила моя футболка? Я нахожусь в гостевой спальне, а не на приеме.