Примечание авторов: * там, где имеет место быть пилорама, а также тяжелые и острые предметы обязательно должны быть и перевязочные средства.

Петрович понимал, что на промзону нужно назначить нормального коменданта, который будет вести себя по-человечески, а не как дорвавшийся до власти маньяк-садист. Было у шамана несколько кандидатур, и одной из них являлась пара Ролан и Патриция. Конечно, их придется проверять, а самих волчиц интенсивнее вовлекать в общую жизнь племени, но это все вопросы решаемые. Нерешаемым вопросом было то, что сейчас делать с подраненной Жебровской. Если бы Валера попал ей в грудь или в горло, то после некоторых охов и ахов труп можно было бы кинуть в реку, списав дело в архив. Но парень оказался слишком гуманен, оставив стерву в живых; и это при том, что ни к чему, кроме изгнания или смерти, приговорить было нельзя. «Нанесение побоев» и «легкие телесные повреждения» – это ерунда по сравнению со статьями «злоупотребление доверием» и «превышение должностных полномочий». Или все-таки попробовать перевоспитать эту ненормальную? Людоедки трудом перевоспитались – так может, и на эту подействует, правда в этом варианте придется ждать, пока у нее заживет раненое плечо. Но так далеко Петрович не загадывал, потому что в этом деле будет важно как мнение каждого члена Совета Вождей, так и настроение по этому поводу племени в целом.

1 декабря 1-го года Миссии. Пятница, Полдень. Дом на Холме.

Люси д`Аркур – бывший педагог и уже не такая убежденная феминистка

Кажется, в моем лице русская докторша обрела хорошую приятельницу, которой ей здесь раньше явно не хватало. По интеллекту мы были примерно равны, кроме того, могли считаться коллегами. Нам всегда было что обсудить, и порой дело доходило до горячих споров – но я уже была совсем не той воинствующей феминисткой, что раньше, и потому в большинстве случаев предпочитала соглашаться со своей начальницей. Первое время, не в силах выговорить ее имя так, как это принято у русских – то есть вместе с отчеством – я обращалась к ней «госпожа Марин», каждый раз видя, как она морщится от такого обращения, пока однажды она не сказала мне: «Знаешь что, милая моя… Все господа остались в Париже. Называй меня просто Марина, ладно?». О, это был жест, которого я не могла не оценить. Он означал, что мы с ней равны, и лишь условно делимся на начальника и подчиненную.

Меня же она называла на русский манер – Люсей. Иногда она звала меня немного странно, вот так: «Люськ! А Люськ!», и при этом задорно, но по-доброму улыбалась. И я понимала, что эта суровая женщина относится ко мне тепло и искренне, как к настоящему другу.

С тех пор как мной заинтересовался этот туземец, с которым я так неосмотрительно решила однажды потанцевать, Марина стала откровенно намекать мне на «замужество», неизменно наталкиваясь на мой решительный протест. Я вообще не собиралась «вступать в семью» – именно так я это называла. А уж жить с неграмотным мальчишкой-дикарем – это просто нелепо! Я даже не пыталась представить себе возможные перспективы – для меня такой союз был за гранью возможного. Однако Марина отчего-то придерживалась другого мнения.

Вот и в это утро она снова завела этот щекотливый разговор, которого я бы предпочла избежать.

– Пойми, Люся, ты молодая здоровая женщина, – говорила она, стоя ко мне спиной и перебирая в шкафчике бутылочки и флаконы, – тебе нужно рожать детей…

– Никто не сможет убедить меня в том, что рожать детей – мое главное предназначение, которое я просто обязана выполнять, – отвечала я, уже заранее примерно предполагая содержание дальнейшего диалога. В это время мои руки были заняты тем, что проводили влажную уборку, протирая поверхности в нашем докторском кабинете.

– А какое же твое предназначение? – она повернулась и теперь внимательно наблюдала за мной. В ее взгляде явно прослеживалась ирония.

– Предназначение – это вздор, – твердо отвечала я в полном соответствии со своими феминистскими убеждениями, стараясь только не заходить слишком далеко и не быть чересчур многословной, – человек вправе строить свою жизнь так, как ему нравится.

– А я считаю, что как раз это вздор. Жизнь человека непредсказуема, и часто он ничего не может поделать с обстоятельствами. Можно, конечно, пытаться строить жизнь в соответствии со своими взглядами, но не следует забывать, что все мы подвластны воле некоего провидения, которое может разрушить все наши планы и всю нашу жизнь в один миг… Разве с тобой не так произошло?

Этими словами она затронула в моей душе болезненные струнки, напомнив об утраченном, которого мне было все же жаль. Глаза ее смотрели внимательно, пытливо, словно нащупывая во мне то, что приблизило бы мое мировоззрение к ее собственному. Что я могла ей ответить? Мои соратницы не признавали никакой воли провидения. Они говорили, что причины всех бед – в самом человеке, и если обстоятельства вокруг него сложились неблагоприятным образом, значит, он сам непроизвольно их создал, дав где-то слабину или сделав что-то неправильно.

Но я не создавала этих обстоятельств. Я оказалась здесь случайно. Случайно! Я не могла этого предотвратить. Да-да, со мной произошло невозможное… Но если оно все же произошло, значит, не такое уж оно и невозможное? А если подобное случается, значит, случается и многое другое, пусть и не столь экстраординарное. Так, выходит, я шла тропой заблуждений? И, может быть, пора наконец отбросить внушенные идеи и открыться миру во всей своей первозданной беззащитности? Как же это больно и тяжело… Ведь мне придется снова почувствовать себя слабой и сполна осознать, что не все зависит от моей собственной воли. Что же касается предназначения, то об этом надо еще подумать. Но в моем мозгу уже почти сформировалась мысль о том, что в кажущемся хаосе случайностей именно Предназначение должно все упорядочивать на свой, плохо мне знакомый манер…

Я не успела ничего сказать в ответ на риторический вопрос Марины. Внезапно началась какая-то суета. В коридоре раздались мужские голоса и торопливые шаги; через мгновение дверь в наш кабинет открылась – и мы обе на некоторое время потеряли дар речи от увиденного зрелища. Перед нами стояли трое, причем все они были крайне возбуждены. Вождь Петрович и русский парень по имени Валера подталкивали впереди себя Марину Жебровскую, которая сама на себя не была похожа. А больше всего она напоминала ведьму, которую только что поймали за непотребным занятием типа полета на метле. Ее волосы неряшливо разметались по плечам, она была бледна, тяжело дышала и смотрела каким-то безумным взглядом. Ко всему прочему, у нее было перевязано плечо, и сквозь повязку алой кляксой проступало кровавое пятно.

И было во всем этом нечто такое, тревожное, что выбивалось из привычного и размеренного уклада жизни в нашем племени; правда, пока это было лишь чувство. Но как только вождь заговорил, картина стала проясняться.

– Обработайте рану, быстро! – сказал он и пояснил, – выстрел из арбалета. Болт мы уже вытащили…

При этом он так смотрел на Жебровскую, что и мне, и докторше стало понятно – девушка совершила преступление, за что, видимо, и поплатилась.

Мы быстро и деловито принялись делать все что надо, не обращая внимания на брань пациентки. А она, с ненавистью глядя на меня, шипела по-французски, то и дело дергаясь и поскрипывая зубами от боли:

– Что, мадмуазель Люси, рада прислуживать русским? А где же весь твой гонорок, где твоя гордость? Ты у нас теперь доктор, да? А ты не дура… Смотри-ка ты – всех обхитрила, ходишь теперь такая чистенькая, в белом халате… Забыла, как вонючую рыбу чистила? Ну ничего, еще будешь в сортирах убирать – долго ты тут не продержишься, феминистка чертова…

– Закрой рот, – спокойно сказал Петрович, которому надоело это злобное бормотание.

Когда мы закончили, вождь позвал нескольких темнокожих туземных женщин из его плотницкой бригады, попросив их увести Жебровскую и присмотреть за ней. Та в конце процедуры уже как-то обмякла – видимо, из-за потери крови – и едва ли представляла опасность.