Кому много дано, с того много и спросится. Такой девиз должен быть у нового царствования. В противном случае мы прямиком прикатываемся к октябрю семнадцатого года и товарищу Ленину на броневике. Народ (в первую очередь, те самые его две трети, которые не живут, а выживают) отныне должен каждый день и час видеть улучшение своего благосостояния. А иначе мы опять приходим к дилемме «белые-красные» и жгучей пролетарской ненависти бесправных обездоленных людей к заплывшим жиром хозяевам жизни. При этом стоит помнить, что если размазать состояние тех же Владимировичей на сто сорок миллионов населения Российской империи, то получится… да нихрена не получится, не хватит даже выпить за упокой Великих князей Романовых, а потом за здравие господ Иудушкиных. Семейство Романовых и потомственная аристократия – это только обсыпанные сахарной пудрой вишенки на торте, которые настоящие хозяева жизни пока только терпят. Это не значит, что их сверкающая роскошь на фоне ужасающей нищеты становится менее отвратительной, это значит только, что копать надо глубже, значительно глубже.
То, что произошло сегодня, еще не победа, это, как говорит полковник Новиков, просто выигрыш боя в завязке сражения, который дал нам возможность высадить на берег авангард и захватить стратегический плацдарм. Именно с той точки зрения и стоит воспринимать столицу Российской империи и Зимний дворец, куда мы перебрались с Варшавского вокзала после того, как на Николаевском вокзале капитулировали последние мятежники. Когда полковник Новиков приказал выкатывать на прямую наводку пушки, я было воспротивился, но тот объяснил, что не собирается открывать артиллерийский огонь, а хочет банально показать окопавшимся на вокзале преображенцам, что их участь может быть решена легко и просто. И были это даже не современные на начало двадцатого века трехдюймовки, а старые, времен еще русско-турецкой войны, четырехфунтовки Круппа. Но все равно вид готовых к стрельбе пушек, стоявших часто, колесо к колесу, внушил обороняющимся некоторое почтение, и когда им был предъявлен «последний» ультиматум, нервы у некоторых из них не выдержали.
В результате завязавшейся бучи верх взяли сторонники благоразумия, которые попросту застрелили князя Васильчикова и еще несколько особо упорных мятежников, после чего дружной толпой двинули сдаваться на милость новой императрице. Что бы там не понаписали завтра либеральные газеты, никакой идеи, кроме улучшения личного благосостояния путем подъема по карьерной лестнице, эти господа не исповедовали, и не собирались проливать свою кровь ни за либерализм, парламентаризм и демократию, ни за справедливое социальное устройство. Идейные борцы гораздо опаснее, потому что в защите своих идей всегда идут до конца.
И ведь что самое интересное – среди сдавшихся мятежников обнаружился и пытавшийся затеряться в толпе британский куратор всего этого безобразия, известный в местном политическом бомонде под погонялом «мистер Роджерс». Скорее всего, у себя в Британии этот джентльмен носил совсем другую фамилию, но выяснение параметров его настоящей личности у нас еще впереди. Сейчас нашим госбезопасникам были важнее «адреса, пароли, явки», и они вцепились в беднягу как голодная собака в брошенную кость. Крик души: «Я есть британский дипломат!!!» – и короткий, почти без замаха, удар в печень, после которого клиент бесформенным мешком осел на землю.
«Умаялся, болезный, – прокомментировал происходящее дюжий фельдфебель-морпех, потирая тяжелый кулак, – а ну, босота, взяли господинчика за руки за ноги и понесли до начальства. Агличанин, иттить его в печенку. Их благородия из госбезопасности таких любят…»
Его, понимаешь, караулили у посольства, а он вот где вынырнул. С другой стороны, если подумать, то все верно. Скорее всего, именно там, на вокзале, мистер Роджерс планировал допросить меня, Дарью, Новикова, Ольгу и Михаила, ибо никуда дальше нас везти не планировалось, по крайней мере, живыми. Ну что же, пусть теперь не обижается, когда его объявят пропавшим без вести в ходе беспорядков, после чего, не спеша, до самого дна «выпотрошат» в застенках Петропавловки. И даже безымянного захоронения, как прочим мятежникам, мистеру Роджерсу не достанется. Когда в нем отпадет надобность, этого британца тихо придушат, а труп утилизируют путем сжигания в крематории. И все об этом человеке. Как говаривала императрица Елисавет Петровна: «то, что содеяно тайно, караться тоже должно тайным образом».
Императрица Ольга, когда капитан Мартынов доложил ей об аресте пресловутого мистера Роджерса и его предполагаемой судьбе, немного подумала и сказала (в моем присутствии):
– Евгений Петрович, на дипломатическую неприкосновенность этого мистера Роджерса наплевать и забыть. Как он аукнул, так ему и откликнется. Но тайну о сем хранить строго. Сделайте так, чтобы никто и никогда не узнал, куда делся этот человек. Не было его никогда, и все тут. Понятно?
– Так точно, Ваше императорское Величество, – ответил новоявленный Малюта Скуратов и ушел делать из мистера Роджерса современную железную маску.
Вот и все; теперь откровения этого человека станут основанием для новых арестов тех замешанных в подготовке мятежа и тайных разработок тех, кто просто попадет под подозрение. А знакомства у этого мистера Роджерса были чрезвычайно обширные: через так называемый «малый двор»[41] бывшей Великой княгини Марии Павловны он контачил почти со всем местным политическим бомондом… И вот теперь все эти люди, встревоженные наступившими переменами, даже оставшись без руководства Марии Павловны и британского окормления, примутся интриговать и строить заговоры, ибо дальнейшее укрепление власти Императрицы Ольги не сулит им в будущем ничего хорошего. Но имперская безопасность работает, так что неприятность эту, я надеюсь, мы переживем. Евгению Петровичу Мартынову (не зря его поставили на «Вилков» перед самым началом эксперимента) удалось, опираясь исключительно на местные кадры, на пустом месте создать работающую структуру госбезопасности, с первых дней существования внушающую ужас врагам России.
И еще одним событием, предшествовавшим нашему переезду с Варшавского вокзала в Зимний дворец, стало явление народу на Варшавском всем известной балеринки Малечки Кшесинской. Тридцатидвухлетняя дива балета, до которой уже донесли известие об опале, постигшей семью ее двадцатипятилетнего любовника (Андрея Владимировича), с размаху бухнулась в ноги[42] императрице Ольге, прося о пощаде и милости по отношению к отцу ее сына Владимира (прижитого, в общем-то, непонятно от кого). Какая, понимаешь, трепетная любовь, и какая, понимаешь, роскошная женщина – один бюст чего стоит… В наше время (в двадцать первом веке) таких не делали, в наше время балерины были плоскими как гладильные доски, к которым приделали ножки-палочки (Волочкову не вспоминать, эта трехдюймовочка не правило, а исключение).
Но не будем о бюсте и ножках, тут другое интересно. Когда в сопровождении двух морпехов перед императрицей выскочила и тут же бросилась оземь известная всему Петербургу фигуристая дива балета, в первый момент Ольга на несколько секунд оцепенела. И я ее понимаю, так и заикой остаться недолго.
– Милосердия, – с театральным таким надрывом низким грудным голосом завопила Матильда, – прошу милосердия ее Императорского Величества, смилуйтесь, государыня-матушка…
Морпехи при этом, стоя над лежащей ниц Матильдой, контролировали ситуацию и как бы спрашивали у императрицы: «пристрелить эту дурную бабу сразу или погодить?».
Ольга же, как только прошел первый шок, покачала головой, скептически посмотрела сверху вниз на валяющуюся на брусчатке Матильду и с деланным участием спросила:
– Кто ж тебя обидел, Малечка, что ты просишь у меня милосердия? Неужто у кого-то поднялась рука на солнце нашего русского балета?
Матильда приподнялась на руках, отчего сделалась похожей на собачонку, выпрашивающую у прохожего косточку, и взвыла:
