Золотое правило зоопсихолога гласит: никогда не показывай зверю свой страх. Даже если перед тобой сто килограммов чистой, неконтролируемой ярости с клыками размером с мой большой палец. Даже если животное загнано в угол, а ты находишься с ним в одном замкнутом пространстве. Страх пахнет. Страх провоцирует. Страх убивает.

— Тихо, мальчик. Спокойно, Буран. Я здесь не для того, чтобы причинить тебе боль, — мой голос звучал ровно, низко и обволакивающе, пока я медленно, миллиметр за миллиметром, отступала к решетчатой двери вольера.

Кавказская овчарка, которую привезли ко мне в реабилитационный центр всего пару часов назад, глухо рычала, прижимая купированные уши к массивной голове. Шерсть на ее загривке стояла дыбом, образуя жутковатый гребень. Собаку забрали у неадекватного хозяина, который использовал ее для подпольных боев. Буран ненавидел людей. И, судя по налитым кровью глазам, прямо сейчас он всерьез обдумывал, с какой части моего тела начать свой ужин.

Я не делала резких движений. Моя правая рука, спрятанная в глубоком кармане форменной куртки, привычно нащупала ребристую пластиковую поверхность ультразвукового отпугивателя — на самый крайний, критический случай. Но я знала: агрессия — это почти всегда просто замаскированный страх. Зверя нужно понять, показать ему, что ты не угроза, но при этом ты — главная.

— Хороший мальчик. Умный пес, — продолжала я монотонно бубнить, глядя не прямо в глаза (прямой зрительный контакт — это вызов), а чуть в сторону, на его напряженную шею.

Буран лязгнул зубами, сделав выпад вперед. Я не дрогнула. Не отшатнулась. Только чуть повысила тон, добавив в него металла:

— Нет. Место.

Собака замерла. Моя абсолютная, железобетонная уверенность сбила паттерн поведения животного. Буран ожидал крика, взмаха рук, паники — того, что он привык видеть у своих жертв. Вместо этого перед ним стояла неподвижная, спокойная скала. Пес шумно выдохнул, фыркнул, и его хвост, до этого напряженно вытянутый струной, слегка опустился.

— Вот так. Молодец, — я плавно открыла задвижку за спиной и выскользнула из вольера, тут же закрыв его на щеколду.

Только оказавшись в безопасном коридоре, я позволила себе шумно выдохнуть и вытереть тыльной стороной ладони испарину со лба. Десять лет работы с проблемными животными научили меня контролировать адреналин, но каждый такой сеанс все равно выматывал досуха.

— Вы с ума сошли, Маргарита Николаевна! — раздался истеричный голос моего ассистента, Дениса, который наблюдал за процессом через бронированное стекло. — Он же мог вас порвать! Нужно было вколоть транквилизатор!

— Транквилизатор не лечит психику, Денис, — устало отозвалась я, направляясь к своему кабинету. — Он просто загоняет проблему вглубь. Бурану нужно понять, что человек — это не всегда боль. Ладно, подготовь ему миску с кормом, только не подходи близко. Оставь у шлюза. Я пока схожу в архивную, найду ту старую шлейку из плотной кожи. Обычную он перегрызет за три секунды.

Я спустилась на цокольный этаж нашего центра. Здесь пахло сыростью, старой бумагой и пылью. В углу громоздились коробки с вещами, которые нам жертвовали сердобольные граждане: старые поводки, лежанки, игрушки. Я принялась рыться в ближайшей картонной коробке, раздвигая какие-то пыльные тряпки и резиновые мячики.

Пальцы наткнулись на что-то твердое, холодное и странно гладкое. Я потянула предмет на себя.

Это был не ошейник. На моей ладони лежал массивный, покрытый патиной медальон на толстой цепочке. В центре потускневшего металла тускло мерцал черный камень с красными прожилками. Откуда эта штука вообще здесь взялась? На благотворительность обычно отдают старые свитера, а не антиквариат.

Я инстинктивно потерла поверхность камня большим пальцем, пытаясь стереть слой вековой пыли.

И в этот момент мир вокруг меня взорвался.

Это не было похоже на обморок или потерю сознания. Скорее, на то, как если бы пространство внезапно превратилось в гигантскую центрифугу. Воздух с оглушительным, режущим барабанные перепонки треском разорвался надвое. В нос ударил такой густой запах озона и жженой серы, что у меня мгновенно заслезились глаза.

Пол цокольного этажа просто исчез. Гравитация перестала существовать. Я даже вскрикнуть не успела, когда невидимая гигантская рука схватила меня за шиворот и швырнула в воющую, вращающуюся пустоту. Перед глазами замелькали вспышки фиолетового и багрового света. Меня крутило, выворачивало наизнанку, легкие горели от нехватки кислорода. В ушах стоял гул, похожий на рев турбин взлетающего самолета.

А затем последовал удар.

Жесткий, безжалостный удар, выбивший из меня остатки дыхания. Я приземлилась на что-то твердое, шершавое и невероятно горячее. Колени саднило, ладони обожгло о шероховатую поверхность.

Кашляя и жадно хватая ртом воздух, я попыталась приподняться на четвереньках. Легкие протестовали — здесь пахло не сыростью московского подвала, а пеплом, раскаленным металлом и чем-то еще. Чем-то древним и пугающим.

— Какого… дьявола… — прохрипела я, отплевываясь и часто моргая, чтобы сфокусировать зрение.

Это точно был не подмосковный питомник. Мой мозг, привыкший все анализировать, начал лихорадочно фиксировать детали.

Я находилась в огромном круглом зале, выложенном черным, словно обугленным камнем. Потолок терялся где-то высоко в непроглядной тьме. Вдоль стен чадили факелы в массивных железных кольцах, отбрасывая на стены пляшущие, уродливые тени. А пол подо мной…

Я опустила взгляд. Каменные плиты были исчерчены сложными, геометрически идеальными линиями, образующими гигантскую многолучевую звезду. И эти линии не просто были нарисованы — они светились. Жутковатым, пульсирующим алым светом, словно кто-то залил в борозды жидкий неон пополам со свежей кровью. Классическая пентаграмма. Из тех, что рисуют в низкобюджетных фильмах ужасов или книжках по оккультизму для подростков.

Но ужас был вполне реальным, осязаемым. Потому что прямо за границей этого светящегося круга, всего в трех метрах от меня, стоялон.

Мужчина был огромен. Я при своем росте метр семьдесят пять редко чувствовала себя миниатюрной, но этот человек возвышался надо мной как скала. Его широкие плечи обтягивала черная кожа, поверх которой тускло поблескивала темная, покрытая копотью сталь доспеха. В неверном свете факелов его волосы казались цвета воронова крыла, падая на лоб небрежными прядями.

Но не габариты заставили мое сердце пропустить удар. Его лицо. На левой щеке, от виска до самой массивной, волевой челюсти, тянулся жуткий рваный шрам, словно когда-то огромный зверь пытался вскрыть ему череп когтями. А глаза… Боже, его глаза горели настоящим, расплавленным золотом. Ни зрачков, ни белков — только два резервуара с жидким огнем, которые сейчас смотрели на меня с такой запредельной, первобытной ненавистью, что воздух вокруг, казалось, начал потрескивать от напряжения.

Он тяжело дышал, его массивная грудь вздымалась под доспехом. А в правой руке, закованной в латную перчатку, он сжимал чудовищных размеров двуручный меч. Лезвие клинка было покрыто темной вязкой жидкостью, которая с шипением испарялась, испуская струйки сизого дыма.

— Тварь Бездны, — его голос был подобен камнепаду. Глухой, рокочущий, вибрирующий в самой груди и полный такой откровенной угрозы, что у любого нормального человека в этот момент инстинкт самосохранения взвыл бы сиреной. — Прими свою истинную форму, чтобы я мог отсечь тебе голову.

Он сделал шаг вперед. Металл его сапог лязгнул по камню. Он медленно, неумолимо заносил свой дымящийся меч.

В моей крови мгновенно взорвался адреналин. Но вместо паники пришла профессиональная, холодная собранность, помноженная на дикое раздражение. Я десять лет работала с неадекватными хищниками. Я видела разъяренных медведей, психованных бойцовских псов и их владельцев, которые считали себя альфа-самцами, решая конфликты с помощью агрессии. Этот перекачанный косплеер с золотыми глазами явно путал берега.