Экранный свет бликами гулял по ее лицу. Ленка зажмурилась, и я почувствовал, как ее ладонь легла мне на затылок, как раз там, где еще ныла шишка от дяди Сережи. Она дотронулась осторожно, нежно, и боль странным образом утихла.

Когда фильм закончился и в зале зажегся тусклый свет, мы выходили одними из последних. Народ повалил к выходу, толкаясь в узких дверях, а мы застряли в «пробке» на лестнице.

Влада с девчонками я увидел уже на улице. Толпа вынесла их далеко вперед, к самым афишам. Вера что-то весело рассказывала, размахивая руками, а Влад, засунув руки в карманы куртки, слушал ее с тем самым выражением лица, с которым смотрят на сестер — снисходительно и с гордостью.

Лиля стояла чуть в стороне. Она поймала мой взгляд — мы пересеклись глазами через головы людей. В ее глазах не было злости, только какая-то тихая, взрослая ирония. Мол, «ну что, Пахомов, как тебе кино во второй раз?». Я едва заметно кивнул ей.

Влад обернулся. Он тоже не маленький — его светлая голова возвышалась над толпой. Заметив меня, он не стал кричать через всю площадь. Он просто поднял руку, приложил ладонь к уху, изображая телефонную трубку, и коротко кивнул. «Позвони».

Ого. У меня внутри что-то щелкнуло. Значит , что выстрелило с моей заявкой?

— О чем он? — спросила Ленка, проследив за моим взглядом.

— Да так, — я покрепче перехватил ее за талию, притягивая к себе. — Дела мужские.

— Опять ты за свое, — засмеялась она, но не отстранилась. — Пошли уже, «бизнесмен». Завтра консультация по литературе, а ты уже под конец заснул.

Ничего я не засыпал- искренне возмутился я

Мы пошли по подмерзшему тротуару. Снежная корка хрустела под ногами, как тонкое стекло. Город затихал, погружаясь в весеннюю спячку 1985-го. Где-то далеко засыпали шпионы, капитаны КГБ и экономические тигры Азии. А здесь, под тусклыми фонарями, шел я, Пахомов, с гудящей головой и странным предчувствием того, что завтра мир станет еще чуть-чуть интереснее.

Но это будет завтра. А сегодня была «Зимняя вишня», вкус Ленкиных губ и хруст апрельского льда под ногами. И это, честно говоря, было самым лучшим, что случилось со мной за последние три месяца моей «новой-старой» жизни. Юность — она ведь не про планы. Она про вот этот момент, когда ты идешь по ночному городу, и тебе кажется, что ты можешь всё. Даже если на самом деле ты просто пацан с невыученными уроками и синяком на лбу.

Две копейки привычно скользнули в прохладное нутро таксофона. Трубка пахла табаком и чьим-то дешевым одеколоном — въедливый аромат советской повседневности. Я прижал ее к уху, слушая длинные, гулкие гудки,

— Да, — голос Влада в трубке звучал непривычно бодро, без его обычного ленивого пафоса. — Это Игорь. Ты просил набрать. — А, привет. Быстро ты. Слушай, я в два часа буду возле железнодорожного института. Подскакивай, разговор есть серьезный.Идет?

Идет — не идет, а выбора нет. Сейчас одиннадцать утра. Школа закончится только в два, но чтобы успеть в центр к назначенному времени, нужно сваливать прямо сейчас. Выскочив из промерзшей будки, я рванул в класс за сумкой. Ничего не объясняя Ленке, я просто подхватил вещи и вылетел в коридор. Разборки с учителями — это мелочь, а вот чего я по-настоящему не любил, так это когда мне «закудыкивают» дорогу. Ленка это умела мастерски — один ее взгляд мог заставить остановиться, но сегодня на кону было нечто большее, чем школьный мир.

Дома бабушка как раз ушла в магазин. Я лихорадочно вытащил из тайника тысячу рублей — плотные хрустящие пачки, которые жгли руки своим весом и опасностью. Автобус до центра тащился мучительно долго, целых полтора часа, но к двум я уже был на месте.

Влада я нашел сразу у входа в институт. Я не суетился, подошел спокойно и прямо посмотрел ему в глаза. Тот огляделся по сторонам, проверяя обстановку, и заговорил вполголоса:

— Есть новости, Игорь, и, прямо скажем, жирные. Отца назначают капитаном, через две недели они выходят в рейс. Понимаешь, о чем я?

У меня внутри что-то екнуло.

— Понимаю, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Расклад такой. Нужно двести долларов. Прямо сейчас. Плюс полтинник мне за работу и «канал». Итого — двести пятьдесят «зеленых». Цена реальная. Отец возьмет товар по своим спискам, через месяц вернется, скинет партию и снова уйдет, но всё необходимое будет здесь. Ты в деле?

Двести пятьдесят долларов. В 1985 году это не просто деньги — это приговор. Огромная пачка советских купюр, которую нужно превратить в запретную валюту.

— В деле, — отрезал я. — Дай мне пару дней.

— Не затягивай, Игорь. Время — это деньги. Это сейчас самое важное

. — Сынок, ты это мне рассказываешь? — усмехнулся я про себя, вспоминая свои финансовые баталии из будущего.

Где взять валюту в закрытом городе, где за хранение одного «Франклина» можно уехать в мордовские лагеря лет на десять? Будь у меня полгода, я бы нашел способ аккуратно собрать сумму через моряков, но сейчас время сжалось в пружину.

Фарцовщики на «Поляне» отпадали сразу. Там стукач на стукаче, а я и так засветился у «дяди Сережи». Одно неверное движение. И тут в памяти всплыл Олег. Он как-то хвастался, что его брату постоянно нужны были «американские рубли».

Олег в школу не ходил неделю — официально «болел», а на самом деле просто наслаждался жизнью мажора. Я выгреб последние две копейки и снова пошел к автомату. Понятно он был дома

— Валюта? — Олег а присвистнул. — И сколько тебе надо?

— Двести пятьдесят.

— Ни хрена себе... — в трубке повисло молчание. — Ну ты, Игорь, и рисковый. Это тебе не конфеты на фабрике тырить. Тут 8лет

— Знаю. Но мне нужно. Срочно.

Олег задумался., как он постукивает пальцами по столу. — Есть один человечек. Вопила. Мужик серьезный, лет тридцать. У него свои каналы через портовую администрацию. Курс кусачий — один к 4. Есть такие деньги?

Тысяча. Годовой бюджет средней семьи. Цена подержанного «запорожца». — Найду, — сказал я, чувствуя, как в кармане лежит тяжелая пачка моей «тысячи».

— Как на него выйти?

— Вопила — парень осторожный. Он сейчас на «Поляне» крутится, возле «Интуриста». И учти: если что пойдет не так, я тебя не знаю. Вопила не любит лишних вопросов.

— Ты вообще не при делах будешь, — успокоил я его. — Просто покажи его мне и всё.

— Ну, пошли...

Я сидел на холодном гранитном выступе парапета возле краеведческого музея.

Ветер с Амура, пронизывающий и сырой, задувал в лицо, напоминая, что апрель на Дальнем Востоке — это лишь красивое название в календаре, а не тепло. Река внизу была серой, тяжёлой, без блеска. Где-то посередине шёл буксир — медленно, упрямо, оставляя за собой длинный след белой пены. Чайки кружились над ним и кричали так, будто их кто-то обидел.

Гостиница «Интурист» выходила фасадом прямо на берег — серый бетонный колосс, выглядящий в этом городе чужеродно. В ней жили иностранцы, дипломаты, редкие торговые партнёры из соцлагеря. Советским гражданам вход — только по делу, и дело это всегда должно быть объяснено на вахте, в с отметкой в журнале.

У подножия гостиницы раскинулась знаменитая «Поляна».

Это было место силы, местный Вавилон.

Официально — ничего особенного. Пятачок бетонных плит у «Интуриста», стоянка «Икарусов» с экскурсионными группами, несколько скамеек, флагштоки с вяло обвисшими флагами — советский, рядом красный с серпом, и ещё пара дружественных. Всё чинно, всё советски правильно. Туристы выгружаются из автобусов, идут в гостиницу, потом обратно. Гид с указкой что-то рассказывает про Амур и про достижения Дальнего Востока.

Но если смотреть правильно — видишь другое.

Вон тот мужик у автобуса в серых штанах-бананах — не турист. Туристы так не стоят: спиной к стене, лицом к улице, глаза гуляют по людям, не по достопримечательностям. Носок ботинка чуть стучит по асфальту — нервная привычка человека, который ждёт. Рядом с ним — два парня в кроссовках «Адидас» (настоящих, не «три полоски на рынке за двенадцать рублей»). Один что-то крутит в руках — пластинка в плёнке, видимо «Pink Floyd» или «Deep Purple». Второй смотрит в сторону, будто скучает, но на самом деле считает всех, кто подходит к первому. Считает и оценивает: свой, чужой, мусор, лох, может быть клиент.