Я не успел додумать. Потому что за окном также орали воробьи, в комнате пахло бабушкиными пирожками и духами «Пуазон» от Ленки, а сама Ленка сидела в метре от меня, склонившись над альбомом, и была — здесь. Настоящая. Живая. С тёплыми губами, которые я ещё не целовал.

Эта — точно была. В отличие от тех двоих, которых, может быть, теперь и не будет никогда.

Глухая тоска подкатила снизу, из живота. Я встал и пошёл на кухню — готовить чай. Просто чтобы двигаться.

Бабушка ещё не вернулась, но на столе высилась гора её фирменных пирожков — с рисом, яйцом и луком. Она всегда готовила с запасом. На случай, если придут. Всегда приходили.

Пока возился с чайником, зазвонил телефон.

— Игорь Геннадьевич? — раздался официальный голос.

— Да, — ответил я машинально.

И сразу прикусил язык.

По нынешнему возрасту так отвечать рановато. В Израиле — там вообще никто по имени-отчеству не называл, там всё проще, по имени и без церемоний. А здесь — семнадцать лет, школьник, и «Геннадьевич» как-то само вырвалось. Старая память.

— Поступила заявка на работу, — продолжил голос. — Вы оставляли данные. Нужно принести справку о здоровье и прийти с родителями по адресу: Шевченко, восемнадцать.

Поблагодарил, положил трубку.

Шевченко, восемнадцать. Клуб СКА. Армейцы.

Значит, всё-таки дядя Сергей нашёл мне место. Говорил — найду, и нашёл. Слово держит. Это хорошо. Это правильный задел. Армейский клуб — это что-то новое. А именно новое мне сейчас и нужно.

Я вернулся в комнату с чаем и пирожками.

Ленка рисовала. Не просто черкала — работала. Склонилась над альбомом, фломастер двигался уверенно, язык чуть прикушен от сосредоточенности. Тетрадь уже была заполнена длинноногими фигурами в невероятных нарядах — что-то среднее между советской модой и фантастикой, которую она никогда не видела, но, кажется, чувствовала.

Для 85-го года её эскизы выглядели как вызов всей советской лёгкой промышленности.

Я поставил перед ней чай. Она даже не подняла головы.

— Лен.

Ноль реакции.

— Лена.

— М?

—Еш и надо математикой заниматься. Час до английского осталось.

Она подняла глаза с трудом — как человек, которого вытащили из воды. Взгляд туманный, отсутствующий. Мир за пределами альбома явно казался ей менее настоящим.

— Ты вообще куда собираешься поступать? — спросил я, пока она возвращалась в реальность.

— На бухгалтера, — она пожала плечами. — Мама говорит, специальность надёжная.

— А модельером не думала? Смотри, как у тебя получается.

Она посмотрела на свои эскизы. Что-то мелькнуло в лице — быстро, как тень от облака.

— Где я и где...

— Не «где», — я легонько постучал пальцем ей по лбу. — Здесь. — Постучал ещё раз. — Вот здесь.

Она не улыбнулась. Резко отвернулась к окну.

В её силуэте появилось что-то другое. Не «королева Марго», не воительница. Что-то хрупкое, надломленное — как ветка, которую не сломали, но согнули.

— Мама болеет, — тихо сказала она. Почти шёпотом. — Куда я поеду.

Я прикусил язык.

Вот же. Лезу со своими советами. Расковыриваю рану.

В 85-м «поехать учиться» — это не просто решение. Это часто означало оставить семью без помощи. Если в доме беда — крылья подрезались сами собой. Тихо, без объяснений. Просто — нельзя, и всё.

— Извини, — сказал я. — Я не знал.

— Да всё нормально, — она быстро смахнула что-то с щеки и обернулась.

Уже другая. Опять та, которую знают все — прямая спина, поднятый подбородок. Корона сидела чуть криво, но сидела.

— Если тебе надо уходить — я сам...

— Нет, Пахомов. — Она перебила спокойно, без резкости. — Пирожки надо отрабатывать. Открывай учебник.

Пауза. Потом — чуть тише:

— И вообще. Странный ты.

— Это почему?

— Даже целоваться не полез.

Она приподняла бровь — вызывающе, с тем самым азартным огоньком, который у неё никогда до конца не гаснет.

Я медленно отложил недоеденный пирожок.

Ну ладно.

Я поцеловал её.

Губы у неё были тёплые — чуть жирные от бабушкиной выпечки, с привкусом лука и жареного теста. Это могло бы быть смешным. Не было. Было максимально реальным — здесь, сейчас, в этой комнате, в этом году, в этом теле, которое я постепенно перестаю считать чужим.

Я не торопился.

Поцелуй в семнадцать — это всегда куда-то: к следующему поцелую, к следующей ступеньке, к чему-то большему. Его не успеваешь поймать — пока думаешь, он воздушный .Он существует пока в него веришь.

Я целовал её так, как умеют целовать, когда уже знаешь: этот поцелуй может быть самим по себе. Не началом, не обещанием, не заявкой. Просто — поцелуем. Одним. Тем, который будет, а потом может и продолжения не будет — наверное в этом и есть сказка юности.

Она на мгновение замерла. Потом выпустила фломастер. Он покатился по столу и упал на пол. Мы оба не посмотрели.

Когда я отстранился — она сидела с закрытыми глазами ещё секунду. Потом открыла. Смотрела на меня молча. С тем выражением, которое я уже однажды ловил в её глазах — когда человек пытается понять: кто перед ним на самом деле.

— Пахомов, — сказала она наконец.

— А.

— Тебе точно шестнадцать лет?

Я усмехнулся.

— Открывай учебник, Лен.

Она ещё секунду смотрела на меня. Потом медленно наклонилась, подняла фломастер с пола. Положила на стол. Открыла учебник.

Я лежал в кровати, почти не чувствуя ног. Спина горела.

После английского были четыре часа смены на кондитерке, где меня перебросили в другой цех, и теперь я насквозь пропитался приторным, липким запахом фруктовой эссенции — казалось, даже простыня им пахнет.

Я отчаянно пытался зацепиться сознанием за этот день. Не хотелось просто провалиться в забытьё — тогда мгновенно наступит завтра. А ведь в сегодняшнем вторнике уместилось куда больше, чем обычный вторник должен вмещать.

Школа. Ссора с Ленкой. Наезд Лома и Цоя. Математика. Манга. Тот самый поцелуй. Потом английский с Катей. Потом кондитерка.

Всё — один день.

Неплохо. Очень неплохо.

Я плохо помню свои настоящие дни в том, первом восемьдесят пятом. Тогда я плотно пропадал в центре, у Олега. Те дни слились в одно мутное колесо из драк, поиска приключений на задницу, вечных проблем в школе и ругани с родителями. Я тогда не то что учебники — я даже книги в руки не брал, хотя они всегда были моей отдушиной. Всё было заброшено.

Значит, я поменялся.

А мир — ещё нет. Мир ещё верит в светлое будущее, смотрит по телевизору речи Горбачёва, не знает про 91-й, про танки, про дефолт, про то, как будут хоронить страну. Это пока моё преимущество.

Но где-то внутри зашевелился колючий вопрос: а где тот, настоящий Игорь? Он ещё здесь, или уже всё?

Я попробовал его окликнуть.

Мысленно — как зовут в пустую комнату, не очень надеясь, что кто-то откликнется.

Эй. Игорёк. Ты тут?

Тишина.

Только ветер за окном, да рядом ворочался во сне младший брат.

Никого.

Ни движения, ни тихого ворчания, ни того знакомого подросткового фона, который я всегда чувствовал в первые недели здесь. Как будто комнату, которая была закрыта, но обитаема, однажды проветрили и заперли совсем. Пусто.

Жаль, если исчез.

Это была его жизнь. Теперь она — моя, и с этим ничего не сделать.

И сон накатил — быстрый, тяжёлый, без сновидений. Как бывает после дней, в которых помещается слишком много жизни.

Мы стояли с Ленкой в чужом подъезде и целовались.

Ленка оказалась большой фанаткой этого дела — неожиданно, с учетом всей её «королевской» дистанции. Выяснилось, что дистанция — это для публики. А в чужом подъезде, где никто не видит, — совсем другой человек. Живой, тёплый.