Кто кем рулит? Я этим телом — или оно мною?

Ответ я знал. Он меня не радовал.

В два ночи я рухнул на кровать не раздеваясь.

Через пять минут — по ощущениям — будильник.

6:30. Надо повторить то, что вчера пытался впихнуть в голову, но так и не впихнул. Память сопротивляется, как заржавевший замок. Начал отжиматься. На восьмидесятом разомкнул глаза, на сотом понял, что всё ещё хочу сдохнуть. Холодный душ не взбодрил — он просто добавил к усталости озноб. Завтрак в полубреду, и вот я уже на улице.

Минус тридцать за окном. Воздух такой, что его не вдыхаешь, а проталкиваешь в лёгкие маленькими осторожными глотками. В темноте бреду в школу и думаю только об одном: если я не научусь отсекать лишнее — я сгорю. Тихо, незаметно, раньше, чем начнётся то, ради чего я здесь.

Восемьдесят процентов сил уходит в шум. Ночные поездки. Гнилая морковь. Попытки быть приличным человеком для всех сразу. А двадцать процентов — те самые, которые реально работают: английский, связи, знание — они задыхаются в хвосте.

Боливар двоих не вытянет. Это я понимал головой.

Только голова сейчас плохо слушалась.

— Пахомов, к доске!

Голос математички — как выстрел.

Кто сказал, что детство беззаботно? Тот человек явно не пытался в 6:30 восстановить свойства параллелограмма после ночного рандеву и смены на овощебазе. Детство — это когда у тебя нет денег, нет прав, нет права голоса, зато есть домашнее задание и обязательная явка.

Но тело — молодое. Стоило встать, как адреналин вымел туман. Я вышел к доске, начертил фигуру, выдал всё, что успел впихнуть за завтраком.

Четвёрка. Ошарашенный взгляд училки. Прищуренные глаза Ленки.

Ну да. Иногда и так бывает.

Французский на автопилоте. Пятёрка.Но спроси она меня за пятый класс и я не отвечу. Физика — забыли. Химия — интуиция и остатки знаний, наскреб на троечку. Жить можно.

После уроков я приметил её.

Полная девочка из параллельного. Имени не помнил, но помнил главное: перевелась специально, ради английского в спецгруппе. Значит, родители думают наперёд. Такие люди — редкость. В 85-м году родитель, который отдаёт ребёнка на английский вместо духовых инструментов — это человек, который уже что-то чувствует. Нюхом. Ещё не понимает что, но чувствует.

Я прибавил шагу.

— Привет.

Она посмотрела на меня как на говорящую собаку.

— Привет. Тебе в другую сторону, Пахомов.

— Мне нужна помощь. Серьёзно.

— По физике не знаю.

— По английскому.

Она остановилась.

— Ты? Английский?

— Я. Английский. Удивительно, правда?

— Немного, — призналась она.

— Мне репетитор нужен. Частный. Понимаю, звучит тупо, но мне больше не у кого спросить.

Она оглядела меня — фингал,красные глаза.

— Зачем тебе английский, Пахомов? Честно.

Я помолчал секунду.

Честно? Потому что я знаю, что будет через пять лет. И что сказать ей об этом?

— Хочу знать, как правильно сказать «сдавайтесь» на международном уровне, — сказал я.

Она хмыкнула.

— «Surrender».

— Вот видишь. Уже прогресс.

Пауза. Она смотрела куда-то в сторону, покусывая губу.

— Трёшка за урок, — сказала она наконец, тихо. — Минимум. И это если возьмут. Мама два месяца просила через знакомых из гороно, прежде чем тётя Роза согласилась.

Три рубля. Моя вчерашняя пятёрка из подвала — меньше двух уроков.

Я стоял и считал. Не деньги — я считал время. Сколько мешков, сколько подвалов, сколько подъёмов в шесть утра — за один час с тётей Розой. И стоит ли оно того.

Стоит. Потому что это не расход. Это инвестиция. Единственный вид вложений, который здесь вообще имеет смысл.

— Спроси у мамы. Пожалуйста.

Она посмотрела на меня долго. С тем выражением, с которым смотрят на что-то, что не вписывается в привычную картину.

— Ты странный, Пахомов. Раньше был обалдуй.

— Проснулся.

— Это заметно. — Пауза. — Спрошу.

Она пошла к воротам, утопая в снегу по щиколотку. Я смотрел ей вслед и думал о трёшке, о морковке, о тёте Розе, о том, что будущее строится из таких вот неудобных, дорогих, холодных моментов.Никто тебе не скажет заранее, какой из них окажется важным. Ты узнаёшь об этом потом. Когда уже поздно что-то менять.

Я еще раз бросил взгляд на удаляющуюся . девушку Понятно не спросит, английский такой же дефицит как финские стенки. Но информация есть и будем копать дальше

Я поднял воротник и пошёл домой.

В голове было тихо. Не потому что всё хорошо. Просто потому что на шум уже не было сил.

Иногда это одно и то же.

Раз — подняли, два — шага вперёд, поставили. Раз — подняли, два — шага, поставили.

Я уже говорил, что я олень? Повторяю ещё раз, для закрепления.

Проблема с работой решилась неожиданно просто и, я бы сказал, по-советски весело. Всего-то два дня разговоров, гора доводов и семейный совет за ужином. Мама работает старшим товароведом на масложиркомбинате — фигура в восемьдесят пятом весомая, почти сакральная. К себе под крыло не взяла, и слава богу, но пристроила на кондитерскую фабрику.

Мечта любого советского идиота.

«Птичье молоко» здесь идёт по конвейеру так, будто это обычные ириски «Кис-кис». За стенами фабрики люди за этими коробками в очередях убиваются, через задний киоск втридорога переплачивают, несут домой как реликвию. А тут — завалы. Горы. Изобилие, которое никто не замечает, потому что привык.

Но мне сейчас не до конфет.

Тарный цех.

Моя задача — переброска. С печатной машины идёт бесконечный поток плоского гофрокартона. Нужно перекладывать кипы с правого конвейера на две параллельные линии. Всё зависит от формата: то под «Ассорти», то под карамель. Каждая пачка — ровно десять килограммов.

Вот тебе и спортивный зал.

Через час такой работы понимаешь странную вещь: монотонный физический труд — это лучшее средство думать. В «прошлой» жизни я бы каждые пять минут дёргал телефон — почта, мессенджеры, партнёры, новости. А здесь? Телефона нет. Связи нет. Есть только ты, десять кило картона и ритм.

Раз-два. Поставил.

Отсутствие цифрового шума — это, я вам скажу, незаслуженная роскошь. Пока руки работают на автопилоте, мозг начинает очищаться. В этой скуке рождаются самые чёткие мысли — те, которые в нормальной жизни тонут в уведомлениях.

Я перекладываю очередную кипу и думаю о Лиле.

Не о планах, не об английском — просто о ней. О том, как она стояла в дверях в мамином халате. Как сказала «хорошо» — просто, без объяснений. Как смотрела вслед.

Ей шестнадцать лет. Она стоит в дверях и смотрит вслед мальчику, который приехал посреди ночи, и не знает про него ничего — и хорошо, что не знает.

Мне её жаль. По-настоящему. Не снисходительно — просто жаль, как жалеешь человека, который идёт по тонкому льду и не слышит, как он трещит.

Раз-два. Поставил.

К концу смены спина горит, но в голове — странная, почти приятная пустота. Никакого шума. Только цифры и наблюдения.

А наблюдать здесь было что.

Вокруг шоколадного цеха крутились двое с характерными синюшными лицами. Нет, это не холод и не усталость — синие лица на кондитерке означали одно: какао-бобы здесь употребляли исключительно вприкуску к жидкому топливу. Я видел, как один из них тащил под курткой увесистый пласт тёмного шоколада с орехами — настоящий кирпич. А потом этот же синелицый летел обратно с бутылкой «бормотухи» без этикетки.

Пазл сложился мгновенно.

Через забор — виншампанкомбинат. Прямой натуральный обмен: шоколад на спирт. Валюта твёрдая, курс стабильный, акцизов нет, налоговой нет, вообще ничего нет. Чистый бартер, который существовал ещё до изобретения денег и переживёт их.

— Твою мать, — прошептал я, перекладывая очередную стопку. — Почему всё так медленно?