— О, явился. Ты сегодня рано. Что, даже есть с нами будешь?

Вроде шутка — а на деле подкол.

Я сел молча.

— Ты где вообще шляешься? В школу тебе не надо? Или уже всё, закончил?

Раньше именно здесь я сразу отвечал — резко, с наездом. Сейчас смотрел на тарелку и ждал, пока пройдёт первый импульс.

— Надо. Пойду.

— Пойдёт он… Ты уже месяц как «пойдёшь». И спорт забросил. Тренер приходил — по баскетболу. Спрашивал, куда пропал.

Я поднял глаза.

— И что?

— А то, что был парень — а стал… Посмотри на себя. Дохлый. Сутулый. Ни учёбы, ни спорта.

Я почти улыбнулся. Не потому что смешно — потому что раньше именно здесь всё и взрывалось: ответ на ответ, слово на слово, хлопок дверью.

Сейчас я смотрел на него иначе. Не на «отца, который достаёт», а на мужика лет сорока с небольшим, который живёт так, как умеет, и разговаривает так, как его научили. Он не злой. Он растерянный. Признаться в этом не может — не тот язык, не то поколение.

— Спорт — это дисциплина. Характер. А ты что? Книги читаешь и шляешься.

— Понял.

Он даже сбился.

— Чего ты понял?

— Что надо вернуться.

Пауза. Короткая, но заметная.

— Посмотрим, — усмехнулся он.

— Гена, отстань от ребёнка, — сказала мама устало. — Иди спать.

В пятнадцать я стал агрессивным — мог влететь в скандал моментально. А сейчас моё поведение — спокойное, ровное — было им непонятно. Это читалось по лицу матери: что-то не так, но что именно — непонятно.

Брат ел, не поднимая головы. Я перевёл взгляд на него, провёл рукой по волосам, чуть взъерошил. Он сразу напрягся: спина сжалась, плечи поднялись — ждал подзатыльника. Рефлекс.

Я убрал руку.

— Привет, Лёлик.

Он посмотрел на меня удивлённо, кивнул и снова уткнулся в тарелку.

С братом всегда было криво. Не потому что плохой — хороший парень. Просто мы были разные, и я в том возрасте мало кого умел любить нормально: всё через раздражение, через соперничество. Могли быть ближе. Должны были.

Я доел молча, поставил вилку.

— Я уберу.

Встал, отнёс тарелку в раковину. Вода зашумела. Обычные звуки. Домашние. Я стоял и чувствовал, как внутри постепенно отпускает. Не проходит — но становится яснее.

Закрыл дверь комнаты, сел на кровать, взял дневник. На первой странице — три слова: «Тело. Мозги. Деньги». День насмарку. Стоило прозвучать слову «девочки» — и всё полетело.

Я вспомнил сына. Того, взрослого, из той жизни. Он всегда говорил с улыбкой: «Чем сложнее, тем интереснее». Сердце отозвалось. Ещё один человек, которого я не увижу. Может быть — никогда.

Взял ручку. Написал: «Что я знаю».

Если ничего не менять — будет то же самое. Просто. Жёстко. Без вариантов.

Тело сильнее головы, если его не контролировать. Слово «девчонки» — и я уже не я, я — реакция. Либо учишься управлять, либо тебя ведут.

Дисциплина важнее настроения. Не хочется — не аргумент. Есть задача — делаешь.

Зачеркнул «нельзя жить на старых реакциях» и написал сверху: «не буду». «Нельзя» — это для тех, кто ещё торгуется.

Откинулся, посмотрел в потолок. Те же трещины. Ничего не изменилось. Кроме одного: теперь я видел, где именно всё ломается. Раньше можно было сказать «так получилось». Теперь — нельзя.

Дверь резко открылась. Я быстро закрыл дневник. Вот что бесило эти три дня: никакого личного пространства. Каждый может завалиться в любой момент, без стука. Для них — нормально. Для меня, с шестью десятками лет привычки к закрытым дверям, — как холодный душ.

— Ты как? Ухо покажи.

Она посмотрела, поцокала языком.

— Лёд приложи. И не лезь больше.

Не спросила, с кем дрался. Не спросила, зачем. Мать умеет так — сказала главное и всё.

— И иди к телефону. Девочка.

Я вышел в коридор. Бабушка уже стояла у телефона, как часовой. С кухни не доносилось ни звука посуды. Вся квартира слушала. Прелесть мира без мобильных: один телефон на всех, и любой разговор — общее событие.

Я взял трубку.

— Да.

— Привет. Это Лиля.

— Привет Ты как номер узнала?

— Федя дал. В обмен на телефон Иры.

Федя:?. Надо же.

— Так ты у нас ещё и махинатор.

— Просто хотела с тобой поговорить.

Понятно. Мальчик навалял другому мальчику — и к вечеру девочке хочется поговорить именно с тем, кто более альфа .Это физиология..

— Как там Виталик?

— Ирка его увела. Грозился, что старший брат тебя уроет.

— Брат один?

— Один. Здоровый. Штангист.

— Большой шкаф громче падает.

Лилия смеется в трубку

Пауза.

— Слушай, а ты когда ещё к Олегу? Может, встретимся, погуляем…

Ну вот.Я же говориил

Я мог бы пойти. Мог бы сказать: давай завтра. Часть меня уже почти готова — когда такое было, красивая девочка.

Меня?

Но другая часть, та, что только что писала в дневнике про старые реакции, понимала: войду — потащит туда же.Опять тупая жвачка отношений.Докажи что бы крут.

— Извини, Лиль, без вариантов. Школа завалена, тренировки начинаю. Не раньше чем через пару недель.

В трубке — пауза. Лёгкое разочарование, которое она попыталась скрыть.

— Да-а… Ну ладно. Запиши мой телефон.Если передумаешь, позвони.

— Давай.

Она диктовала. Я даже не взял ручку — смотрел в зеркало на своё ухо. Хороший вареник. Итог дня.

— Всё, записал. Созвонимся.

— Ну давай.

Я положил трубку. Развернулся. Мать стояла, руки в бока.

— Тебе девочка звонит, а ты как с ней разговариваешь?

— Ма, это не та девочка, с которой надо дружить.

Сказал — и сам услышал, как это звучит из уст пятнадцатилетнего. В её глазах появилось то выражение, когда сын вдруг начинает говорить как взрослый.

Я обошёл её и зашёл в комнату.

Брат сидел за столом, делал уроки. Когда я вошёл, он сразу напрягся — по спине, по плечам. Начал молча собирать тетради. По прошлому опыту ждал одного: сейчас его сгонят.

— Сиди, — сказал я. — Я на кухню..

Он поднял глаза. Такой взгляд бывает у человека, которому неожиданно сказали хорошую новость, но он ещё не решил, верить или нет.

Он ничего не сказал.

Я вышел на кухню и тихо закрыл дверь.

сел за стол и открыл дневник.

Ясно одно , вот так красиво как в книге не будет .

Снова всплыла фраза.

Чем сложнее тем тем интереснее.

. Do you speak English?

Школа. Вот где засада.

Если объяснять коротко: моё сознание — это память семидесятишестилетнего мужика. Память неплохая — психология, психиатрия, биржа, жизнь. А тело — пятнадцатилетний подросток, который три последних месяца прогуливал школу и теперь сидит на уроке физики с таким видом, как будто его сюда занесло случайным ветром.

Всё, что я знаю, — из двухтысячных. А здесь — восемьдесят пятый. Школьная программа — она здесь, в этой комнате, на этой доске, прямо сейчас.

будущем информация ничего не стоит. Любой искусственный интеллект выдаст тебе всю школьную программу за минуту — с задачами, объяснениями и тестами.

Вопрос не в том, чтобы узнать. Вопрос в том, чтобы не утонуть в потоке.

Здесь — наоборот.

Здесь информация — дефицит. Её добывают. Запоминают. Уважают. Учитель здесь — это не посредник между учеником и интернетом. Учитель — это и есть источник.

Если повезёт с учителем — объяснит доступно, ты переваришь и добьёшь учебником. Если учитель так себе — учебник тебя не вытянет. Потому что учебник написан для тех, кто уже немного понимает.

Я застрял между этими двумя мирами.

В голове — опыт, которого здесь не нужен.

На парте — учебник химии, который я не открывал ни разу.

Три урока. Три двойки.

Физика.

Учитель спросил что-то про законы Ньютона. Законы Ньютона я знаю — на уровне «яблоко упало на голову». Конкретную задачу с конкретными цифрами я решить не смог. Ни одного действия.