Он что-то сипло выдавил. Что — я не разобрал.

— Если узнаю, что ты обо мне где-то говоришь — найду. Не я. Найдут. Понял?

Он закрыл глаза. Кивнул — еле-еле, носом дёрнул.

Я встал.

Двое, которых обрабатывали братья, давно сверкали пятками в темноте. Лом ещё лежал, дышал тяжёло, на животе. Жив. Будет жить. Рёбра, может, треснули — но это его проблема.

Мы постояли втроём.

Я тяжело дышал. Серёга рядом сплюнул кровью — судя по всему, кто-то из тех двоих успел ему заехать по губе. Младший вытирал ладонь о штаны.

Никто ничего не говорил.

Я подошёл, поднял аляску из снега, отряхнул. Накинул. Молнию закрывал, и руки заметно тряслись — не от страха, поздно для страха. От ушедшего адреналина. Это у меня всегда так: во время — холод, после — трясёт.

— Куртку отряхни, — сказал я Серёге. — Сзади весь в снегу.

Он повернулся, я ему отряхнул спину.

Мы пошли. Молча. По снегу скрипели три пары ботинок.

Прошли площадь перед ДК.

— Игорёк, — сказал старший, не глядя на меня.

— А.

— А пирожки... они с чем были?

Я остановился. Посмотрел на него. На младшего. У них обоих лица были голодные, спокойные и какие-то очень взрослые — как будто им не пятнадцать и семнадцать, а сорок.

Я открыл сумку. Достал свёрток. Развернул газету. Пирожки, побитые в драке, лежали аккуратной кучкой — бабушка вечно перекладывала их так, чтобы не помялись, и они не помялись даже сейчас.

— С картошкой и мясом, Серёг. С картошкой и мясом.

Старший взял один, передал младшему. Взял второй себе. Они начали есть медленно, как едят люди, которые умеют растягивать вкус.

Я тоже взял один. Жевал и думал, что на тренировку я опоздал капитально и Иваныч меня сейчас порвёт. И что Цой меня запомнит — это плохо. И что Лом, когда очухается, тоже запомнит — это ещё хуже, потому что Лом тупой и злопамятный.

И что у меня костяшки правой будут болеть всю неделю. И завтра в школе придётся объяснять, почему рука распухла.

И что Серёга идёт рядом и жуёт пирожок с тем выражением, с каким люди молятся.

Мы зашли в теплый вестибюль .

— Побежали, — сказал я. — Опаздываем.

Они кивнули. Доели на ходу.

Иваныч, конечно, нас порвёт всех троих.

Но это потом.

После тренировки, которая оказалась просто изнурительной, я сидел на скамье и пытался восстановить дыхание. Иваныч сегодня не жалел никого, ворчал, что я подвыдохся, что техника стала рваной. И это было фактом — мой образ жизни забирал слишком много сил.

Братья Абросимовы сидели рядом. Несмотря на синяки по всему телу, они выглядели бодрыми и какими-то свежими, в отличие от меня. Младший, Костя, косился с надеждой на мою сумку. Я всё понял и со вздохом достал из «заначки» последние два пирожка.

— Нате, ешьте, — сунул я им свёрток.

— А ты? — подозрительно спросил Сергей, хотя рука уже тянулась к еде.

— У меня дома ещё есть, бабушка напекла, — сказал я как можно равнодушнее.

Костя, откусив кусок, мечтательно закатил глаза.

— За такую бабушку можно было и душу продать.

— Бабуля у меня что надо, — серьёзно сказал я. — А теперь скажите мне, братаны...

Я выдержал паузу, вытирая пот полотенцем.

— Как вы смотрите на то, чтобы подзаработать? По сотне на лицо, так сказать.

— Чего? На какое лицо? — не понял Костя, пережёвывая пирожок.

А вот Сергей, как старший, посмотрел на меня очень внимательно. Он действительно был умнее и взрослее брата — не только по возрасту, а по сути. Ему приходилось быть быстрее, жёстче и всегда просчитывать всё на три шага вперёд, потому что на его плечах была жизнь Кости.

— И кого надо убить за такие деньги? — спросил он тихо, наклонившись и аккуратно снимая свои убитые в хлам кеды.

Я посмотрел на Сергея и отчётливо прочитал в его глазах то, чего не замечал раньше. Не знаю, как сложится судьба Кости, но Серёга в девяностых точно не пропадёт. Он в этой мясорубке жил с самого детства — это была его родная среда. Парень был с головой, со стержнем и с невероятным чутьём. Как бы нам самим в девяностые не пришлось к нему на поклон идти.

— Хочешь поговорить с глазу на глаз? — спросил я, покосившись на младшего.

Сергей тут же перестал жевать. Он медленно положил недоеденный пирожок на скамью и даже немного отодвинулся. Понятно: парня за пирожок не купишь.

— Нет, — отрезал он, не отводя взгляда. — У меня от брата секретов нет.

Костя, лупнув голодными глазами, покосился на остаток пирожка. Боже, что же у них дома творится, если они вот так — вечно голодные, вечно на взводе. Их сплочённость была не от хорошей жизни, а от того, что кроме друг друга у них в этом мире никого не было.

Я вздохнул. Работать с такими людьми — всё равно что ходить по тонкому льду. С одной стороны — запредельная надёжность. С другой — они чуют фальшь за версту. Значит, только правда.

— Ладно, — сказал я, принимая их правила игры. — Раз секретов нет, слушайте оба. Дело серьёзное, риск есть. Но если выгорит — решите свои проблемы надолго.

Я помолчал секунду.

— Есть один человек. Кличка — Вопила. Крутится возле «Интуриста», продаёт доллары. Жулик. Работает по схеме. Объясняю один раз — там всё быстро.

Я вытер лицо полотенцем.

— Прихожу как покупатель. Даю ему рубли — он даёт доллары. Настоящие, я их в руках держу, проверяю. Замечаю: одна двадцатка рваная. Говорю: «двадцатка рваная». Он такой: «да, рваная, дай посмотрю, поменяю». Забирает доллары обратно — типа пересчитать и подменить рваную на целую. И вот в этот момент — крик. Громкий. «Милиция! Облава!»

Костя замер с пирожком в руке.

— Вопила в «панике» хватает всё — мои рубли, свои доллары — суёт в пакет и бросает через забор. Или в форточку, если дома. И мне говорит: «Так лучше, без долларов не повяжут». Звучит логично. Я как бы соглашаюсь — милиция же. А внизу за забором уже стоит его орёл — гонец. Подхватывает пакет и делает ноги. «Менты» Вопилу скручивают, уводят. Мне говорят: «Стой здесь, сейчас и до тебя дойдём». Я тоже делаю ноги. Прихожу домой — а ничего нет. Ни рублей, ни долларов. Гонца я даже не видел.

Тишина.

— Умно, — тихо сказал Сергей.

— Да. Потому и работает. Жертва сама соглашается на бросок. Сама ждёт. Сама уходит ни с чем. И жаловаться некуда — валюта, статья.

— И ты хочешь этот пакет, — сказал Сергей.

Я покачал головой.

— Нет. Я хочу дать ему бросить.

Сергей чуть прищурился.

— Если я заберу доллары до броска — это уже другой разговор. Он может предъявить, за ним могут стоять люди. А если он сам бросил — он сам избавился от валюты при виде «милиции». Сам. Добровольно. Я ничего не брал. Мне нечего предъявить. И мафии не к чему придраться — бесхозный пакет, случайность.

Пауза. Сергей смотрел на меня, и я видел, как у него в голове щёлкает.

— Поэтому ваша задача простая, — продолжал я. — Встаёте по ту сторону забора заранее. Ищете гонца — он будет крутиться рядом, ждать. Как только пакет перелетает — вы там. Или раньше его перехватываете. Или, если не успеваете, — в зубы и забираете. Главное — пакет ваш. Всё. Вас никто не знает

Костя медленно улыбнулся. До него дошло.

— А он даже предъявить не может, — сказал он. — Сам же выбросил.

— Именно.

— Хитро, — сказал Сергей. Без улыбки, но с уважением.

— Следите за гонцом, не за пакетом, — добавил я. — Куда он двинется — там и пакет. Взяли — уходите сразу. Встретимся на остановке у «Гастронома», помните где? Если там серьёзные люди — отходите. Без геройства. Мне нужны вы целые.

Сергей помолчал.

— Сто двадцать пять, — сказал он.

— Сто десять. Аванс сейчас, по двадцатке на ужин.

— Идёт.

Без паузы. Эта цифра и была нужна с самого начала.

Умный парень. Очень умный. Он не спросил, законно ли это. Он спросил, может ли Вопила предъявить. Это был правильный вопрос.