Хорошо. Это уже другой разговор.

Но есть проблема.

Один я это не сделаю.

Чтобы перехватить мешок — нужен человек снаружи. Чтобы нейтрализовать подельника — ещё один. Если есть водила на «Москвиче» — третий нужен, чтобы машина не уехала.

То есть мне нужно минимум двое. Лучше трое. Готовых не просто стоять и смотреть, а реально вцепиться.

Олег? Федя? Не пойдут. То есть пойдут — ради меня. Но не для такой задачи. Олег — мажор, на драке с подельниками Вопилы он растеряется в первую секунду. Федя — добряк, ему такое в голову не зайдёт, у него руки для другого.

Мне нужны другие люди. Те, для кого сто рублей — это большие деньги, и они за них пойдут. То есть нужны . Голодные.

Кто.

Я перебрал в голове знакомых. Не подходило никого.

Время . Не хватало время.

За окном Хабаровск окончательно погрузился в темноту. Где-то в одной из хрущёвок Вопила, наверное, сейчас расслабленно ужинает, верит в завтрашний лёгкий сезон.

А у меня — половина плана.

Половину плана за один вечер на пирожках с ливером — это, пожалуй, нормально. Дальше думать смысла нет, уткнусь в ту же стену. Голова уже плывёт от расчётов.

Я допил кружку, отнёс на кухню. Дверь брата приоткрылась — оттуда высунулась рука, быстро схватила пирожок и втянулась обратно.

Я усмехнулся.

В восемь — тренировка. Не то чтобы я был в форме после сегодняшней Поляны, но пропускать нельзя. Иваныч предупредил последний раз. Да и голова на ринге проветрится — может, что и выкристаллизуется.

Я пошёл собираться.

Выскочил уже бегом. Чёрт, опаздываю.

Ночной бег по району — это всегда лотерея. В это время на квадратный метр здесь зашкаливает количество колдобин и буераков. Я летел в сторону пятьдесят шестой школы, ноги в обычных ботинках — совсем не для бега — чётко вбивали ритм в асфальт. Удивительно, но дыхалка работала. Прогресс был налицо: даже в тяжёлой аляске я почти не задыхался.

Пролетая мимо кинотеатра «Восход», я услышал за спиной характерный смех.

— Эй, спортсмен, сюда иди!

Чёрт. Лом с Цоем.

То, что мы договорились возле школы, уже благополучно забыто. Судя по голосам — толпа под кайфом, ищущая куража. Сейчас у них в крови бурлит адреналин и желание поглумиться. Но Иваныч на тренировке меня убьёт за опоздание, поэтому я только прибавил ходу.

— Стой, сука! — донеслось сзади.

Возле ДК Судостроитель я увидел знакомые силуэты. Братья Абросимовы. Старшему семнадцать, младшему шестнадцать, как мне. Голодные, ободранные, шли, передавая друг другу булку хлеба, как величайшую ценность. Пацаны из тех, кого органы опеки давно хотели забрать в детдом, но кто туда добровольно пойдёт.

Они со мной в одном зале. Иваныч их приметил задолго до меня — увидел, как старший лупит на спортплощадке какого-то жлоба за выроненную мелочь, и забрал в секцию. С тех пор работают как звери. Не потому что любят — потому что больше негде. И бьют они на спарринге так, как нормальные пацаны не бьют. Я это знал по себе — мне один раз от младшего прилетело по корпусу так, что я потом два дня дышал с трудом.К сожалению если не продвинутся по спорту ближайшие годы, а это вряд ли, то сгорят на стрелках.

Я резко затормозил, сорвал с плеча сумку и бросил им:

— Серёг, постереги. Там пирожки. Сейчас разберусь.

Старший поймал сумку, посмотрел мне за спину, посмотрел на меня. Понял всё за секунду.

— Подмогнуть?

— Ага с меня причитается.

Он кивнул. Мы свои. Не лезть, пока не позвали — это закон.

Скинул аляску на снег. Развернулся.

Преследователи были уже совсем близко. Впереди, тяжело дыша и распространяя запах перегара, бежал Лом. Здоровый. Пьяный в дрова — это видно было по тому, как заносило его на бегу. Цой шёл шагах в десяти позади, шатался, но уверенно — он был босс этой стаи и привык, что грязную работу делают за него. Сзади подтягивались ещё двое.

Лом приближался, полностью уверенный в безнаказанности. Он не ждал, что я остановлюсь. Он ждал, что я буду убегать, и собирался догнать.

Простая физика. Пьяный бегущий человек на скользком снегу — это не противник. Это снаряд, который сейчас сам прилетит мне в руки.

Когда между нами оставалось пара метров, я не стал ждать. Я сам шагнул навстречу — и в шаге выставил вперёд колено, прикрыв голову руками.

Хрясь.

Глухой костный звук удара в грудину. Лом на скорости влетел собственной грудью в моё колено, и его понесло дальше уже по инерции — назад, на спину. Падал он тяжело, как мешок с мукой. Воздух из него вышел весь сразу.

Это было даже не моё попадание. Это было его собственное падение. Просто моё колено оказалось не в том месте, в котором ему хотелось.

Я опустился на него коленом — на грудь, придавил.Хрясь удар правой по челюсти. Он захрипел, попытался скинуть, не смог. Я отжался.Тут же отход, отскочил, развернулся в стойку.

Двое из свиты Цоя поняли, что лёгкой прогулки не выйдет, и побежали мне в обход — один справа, один слева. Я успел только начать движение к правому, как из за спины вылетели Абросимовы.

Сами решили.

Влетели они технично, как привыкли в зале: жёсткие двойки в корпус, разрыв, снова вход. Сбили с ног обоих за секунды. Я даже не успел развернуться — противники уже валялись на асфальте.

И дальше пошла та работа, которая на языке улиц называется «откатка». Серёга со младшим методично, без слов, добивали ботинками по бокам и почкам. Те крутились на асфальте, закрывая головы, пытались отползти.

Абросимовы били не как на ринге. Это были голодные пацаны, у которых наружу сейчас выходило всё — отец, который пил, потом ушёл, потом помер; мать, которая работала в две смены и приходила никакая; и тоже пила, ободранные локти, чужие пальто, чужие ботинки, голод. Каждый удар — за свою жизнь. Я знал это, потому что иногда видел их вечером, когда они просто сидели у подъезда и молчали. Молчат — значит, копят.Копят злость на это мир.Нам их не понять.

Я их не останавливал. И не потому что хотел, чтоб тех изувечили. Просто понимал: остановить сейчас — значит обидеть. У них была своя, на эту минуту, правда.

Цой остался стоять.

Не свернул. Это было даже хорошо для него — для его репутации. Хотя для здоровья хуже.

Он опустился в низкую стойку каратэ.

Я секунду на это смотрел.

Каратэ. Серьёзно? На утоптанном снегу с наледью?

Я знал этот тип. В позднем восемьдесят пятом по подвалам шёл слух, что есть какая-то секция, где «учат настоящему», и в эту секцию ходили люди, которые потом важно надували щёки во дворах. Учили там, судя по тому, что я видел, плохо и мало — но стойку показать успевали.

Я имитировал выпад правой. Резко, коротко, чтобы он повёлся.

Он повёлся. Выбросил маваши с правой ноги, в голову.

И пошатнулся. Ровно так, как должен был пошатнутся человек, который встал в каратистскую стойку на льду. Опорная нога ушла, баланс потерян, нога, которой он бил, провисает в воздухе. Я её перехватил, не глядя — она сама пришла в руки.

Сократил дистанцию, шагнул за его опорную, толкнул в горло основанием ладони. Он завалился на спину, как столб.

Я упал на него сверху — коленями на грудь и предплечьями на руки. Он попытался вырваться. Лбом ему в нос — раз, второй. Кровь сразу пошла обильно, чёрная в темноте.

— Сука, тебе конец, — прохрипел он.

Бах. Кулаком в нос ещё раз.

Он задыхался. Сворачивался возле моих ног. Кровь смешивалась со слюной и текла по щеке в воротник.

Я остановился.

Не потому что пожалел. Потому что — хватит. Дальше начиналось то, чего мне не нужно было ни сейчас, ни потом.

Сел на нём, тяжело дыша. Рука горела. Костяшки сбиты. В голове било кровью.

— Слышь, — сказал я ему тихо. — Ты сам подошёл. Я мимо шёл.

Он только хрипел.

— У меня тренировка. Я сейчас встану и пойду. Ты лежи. Тебе лежать сейчас удобно. Понял?