В одно место мне действительно нужно было заскочить. Тот самый кружок бокса в ДК Судостроителей. Если я хочу выжить в этом феврале и не дать себя в обиду десятиклассникам, мне нужны кулаки, которые умеют не только в учебники тыкать.

Час. У меня был ровно час, чтобы превратиться из забитого восьмиклассника в человека, с которым такой королеве, как Ленка, не стыдно будет пройтись по улице.

Февральский ветер с Амура не просто дул — он кусал лицо ледяными зубами, пробивался под воротник и методично выдувал остатки тепла. Я стоял у массивных дверей ДК Судостроителей и смотрел на свои руки. Пальцы немного дрожали — не от холода.

Так технично и быстро меня не «обламывали» уже очень давно.

А начиналось всё почти по-рыцарски.

К подъезду Ленки я шёл в неплохом настроении. Редкое состояние для этого тела в этом времени — что-то вроде осторожного оптимизма. Математика, нормальный разговор, человек, который слушает. Негусто, но для февраля 1985-го — уже что-то.

У входа в подъезд стоял парень.

Крепко сбитый, со спортивной сумкой через плечо, с таким видом, будто весь двор — его личная территория, и он просто ждёт, пока остальные это осознают. Резкие, будто высеченные черты лица, соболиные брови вразлёт, взгляд уверенного в себе хищника. Красавчик, что уж там — в той породе, от которой у пятнадцатилетних девочек немеют мозги. Если под курткой ещё и рельеф, накачанный на вольной борьбе, то комбо получалось убойное.

Он мазнул по мне взглядом — профессионально, как таможенник на границе — и не обнаружил угрозы. Правильно. Пока не обнаружил.

Задрал голову к балкону второго этажа:

— Лэна! Привьет!

Голос у него был зычный, вибрирующий, с тем самым акцентом, от которого советские девочки теряли ориентацию в пространстве.

Ленка вышла из подъезда — и замерла.

Увидела его. Потом меня. Потом снова его. В глазах мелькнула такая беспомощность, что я почти физически услышал, как в голове со щелчком складывается пазл.

Ах вот оно что, сказал внутренний голос. Ну конечно.

— Привет, Лен, — сказал я. Ровно. Почти скучающе.

Парень мгновенно вскинулся, вперив в меня тяжёлый взгляд:

— Лэна, это кто такой? Откуда взялся?

— Армен, мы же расстались! — Ленка попыталась взять себя в руки, но голос предательски дрожал. — Что ты здесь хочешь? Зачем пришёл?

— Извини, Лэна... Мама тогда была против, понимаешь? Но сейчас я объяснил ей...

— Вот и иди объясняй своей маме дальше!

Она резко выдохнула, шагнула ко мне и вцепилась в локоть.

— Игорь, пойдём!

Я остановился как вкопанный.

— Так, стоп. — Я аккуратно высвободил руку. — Это кто? И что здесь происходит?

— Неважно! Ты идёшь или нет?

В голосе у неё прорезались командные нотки — те, что у девочек появляются в момент, когда их план начинает трещать по швам. Смесь истерики и приказа. Узнаваемо.

— Слушай, парень, — Армен шагнул в мою сторону, и сумка тяжело качнулась. — Ты сейчас разворачиваешься и уходишь. У нас тут свои дела. Понял?

Я посмотрел на него. Потом на неё. Потом снова на него.

Классика, сказал внутренний голос. Прямо учебник. Ревнивый бывший, случайный новый знакомый, роковая красавица посередине. Индийское кино, только без песен и со снегом.

— Дела? — я произнёс это слово с той интонацией, которую вырабатываешь за десятилетия советов чужим детям, разводов в соседних семьях и всего прочего, от чего у человека появляется иммунитет к чужим драмам. — Лен, я не люблю массовку в чужих спектаклях. Если ты хотела, чтобы я поработал декорацией для твоей личной драмы — могла просто попросить. Я бы оценил честность.

Армен закипал. Кулаки сжались. Он ждал другой реакции — испуга, петушиного наскока, хоть чего-нибудь, с чем можно работать. А получил вежливое равнодушие, которое сбивает с толку лучше любой агрессии.

— Ты как с ней разговариваешь, э?! За слова отвечай!

— Армен, замолчи! — выкрикнула Ленка.

И всё. Её напускная уверенность осыпалась, как старая штукатурка с потолка. Она закрыла лицо руками, и из-под ладоней донеслось то, что я уже знал — просто ждал, когда прозвучит вслух:

— Прости... Игорь, прости меня. Я думала... я хотела, чтобы он увидел. Чтобы приревновал. Я думала, так будет проще его вернуть.

Тишина.

Ветер гнал позёмку вдоль забора. Армен смотрел на Ленку с выражением человека, которого только что ударили учебником по голове. Я смотрел на неё и чувствовал только холодное, почти клиническое разочарование.

Пятнадцать лет, подумал я. Ей пятнадцать лет. В пятнадцать это кажется верхом женского коварства и романтики. В семьдесят шесть это называется «элементарная манипуляция, курс первый».

Обижаться было не на что. Злиться — тоже. Просто скучно.

— Значит, консультация по математике была авансом за роль в массовке, — сказал я. Не вопрос — констатация.

— Нет! Игорь, это не так, я правда хотела помочь, просто...

— Лен. — Я поднял руку, останавливая поток объяснений. — Я не обижаюсь. Правда. Ты молодая, это всё понятно. Но у меня дел по горло, и я не записывался в реквизит к чужому примирению. Разбирайтесь сами.

Я поправил воротник и пошёл.

За спиной она что-то говорила — сначала мне, потом Армену. Армен отвечал. Голоса таяли в морозном воздухе.

Не потому что она плохая, сказал я сам себе, шагая сквозь ветер. Просто не сейчас. Просто не это.

Но пока я это говорил — умный, взрослый, с опытом десятилетий за спиной — где-то внутри, в самом тёмном углу, второй я уже сжался. Тот, другой. Пятнадцатилетний. Который ничего не знает про биржи, про Израиль, про то, как рушатся империи. Который знает только одно — что его снова использовали. Снова не заметили. Снова он был нужен не сам по себе, а как инструмент в чужой истории.

Я же говорил, прошептал он где-то внутри. Я же говорил. Так всегда было. Так всегда будет. Я никому не нужен. Просто так — не нужен.

Я остановился на секунду.

Ветер бил в лицо. Позёмка мела по асфальту.

Мне стало искренне жаль его. Этого мальчика, который жил в моём теле и ничего не просил — только чтобы один раз всё вышло по-настоящему. Не как декорация. Не как повод для ревности. Просто — по-настоящему.

Послушай, сказал я ему тихо, почти как говорят ребёнку, которого разбудили среди ночи от плохого сна. Так было. Но так больше не будет. Я обещаю. Успокойся.

Он помолчал. Потом — нехотя, недоверчиво — затих.

Я выдохнул и пошёл дальше.

ДК Судостроителей встретил меня тусклым жёлтым светом в окнах первого этажа и глухими ударами — кто-то методично и без спешки избивал тяжёлую грушу. Запах пота и старой кожи пробивался даже сквозь мороз. Родной запах, если честно. Из той жизни.

Злость никуда не делась — она просто перестала быть горячей. Стала холодной, рабочей, той самой, которая не мешает думать, а помогает.

К чёрту Ленку. К чёрту Армена. К чёрту весь этот гормональный театр.

Сначала — база. Сначала — кулаки. Остальное подождёт.

Я толкнул тяжёлую дверь и вошёл.

Где-то внутри, за поворотом коридора, груша продолжала получать своё. Ритмично, терпеливо, без злобы. Так и надо. Злоба — плохой тренер. Терпение — хороший.

Мне нужно было найти тренера.

ДК Судостроителей встретил меня тусклым жёлтым светом в окнах первого этажа и глухими ударами — кто-то методично и без спешки избивал тяжёлую грушу. Запах пота и старой кожи пробивался даже сквозь мороз. Запах из «той» жизни. Я его не любил — он заставлял вспоминать тот момент, когда я испугался. Но именно он сейчас почему-то успокаивал.

Злость перестала обжигать. Стала холодной, рабочей — той, которая не мешает думать, а помогает.

К чёрту Ленку. К чёрту Армена. К чёрту весь этот гормональный театр. Сначала — база. Сначала — кулаки. Остальное подождёт.

Я толкнул тяжёлую дверь и вошёл.