— Ага. И именно поэтому у вас «восьмёрка» новой модели, «Мальборо» в бардачке и тысяча в кармане на вечерние расходы. Мы же взрослые люди, Сергей Николаевич.

Он замер. Потом внезапно расхохотался — громко, искренне, откинувшись на подголовник.

— Охренеть… Ладно, Пахомов. Хорошо. Я подумаю. Держи деньги и выметайся.

— А работа?- включил я дурака

— Попробую решить, — буркнул он, уже серьёзно. — Иди уже. Пока я не передумал.

Я вышел. «Восьмёрка» взревела, шлифанула подмёрзший асфальт и стремительно ушла со двора, оставив после себя только запах дорогого выхлопа и горького табака.

Я поднялся домой, чувствуя, как дрожат руки. Твою мать. А ведь ещё надо на фабрику.Поменять барматуху

Достал дневник. Записал.

До 19 октября 1987 года — чуть больше двух лет.

Математика выживания простая. Чтобы провернуть «сделку века» на обвале Доу-Джонса, мне нужны не деревянные рубли — нужны доллары. Две тысячи долларов. В стране, где за хранение валюты полагается статья 88 УК РСФСР вплоть до высшей меры, это звучит как смертный приговор. Но другого пути нет.

План «Зигзаг»:

Первое — конвертация. Тысячу рублей от Сергея нужно превратить в доллары. Это рынок валютчиков и фарцовщиков — грязный, опасный, контролируемый той же конторой. Но другого входа нет.

Второе — выход на связь. Как оставить ордер на покупку PUT-опциона из закрытого СССР? Это главная головоломка. Нужен посредник там — либо иностранец, либо кто-то из торгпредства с доступом к внешним счетам.

Третье — легализация. Даже если я подниму двадцать — сорок тысяч долларов, привезти их в Хабаровск в чемодане нельзя. Они должны осесть в западном банке до лучших времён. До тех пор, пока границы не откроются и система не рухнет.

Я закрыл дневник и посмотрел на тысячу рублей на столе. Это не деньги. Это семена. Главный вопрос не «что делать». Главный вопрос — как выжить.

Иду по улице Карла Маркса в сторону парка «Динамо». На руках пятнадцать рублей — после двух недель на заводе можно выбить аванс. В авоське — две коробки «Птичьего молока». Шоколад оставил дома, родным понравился — пусть будет.

В голове крутится английский.

В прошлой жизни я выучил его поздно — психанул и взял измором. Хватало для жизни, а если что — спасал переводчик. Сейчас ситуация другая. Чтобы провернуть дело в восемьдесят седьмом — да и дальше — нужен английский на уровне подсознания. Чтобы сны на нём снились. Как иврит — через два года в Израиле.

Проштудировал учебник до десятого класса и понял: ну выучу я грамматику. А толку? Практики — ноль. Говорить не с кем. Хабаровск, восемьдесят пятый.

Кстати, об иврите. Он потихоньку выветривается из этой юной головы, заменяясь советским бытом. Верну за пару месяцев, если окунусь в среду. Но хочу ли я? Израиль дал мне всё. Я даже привык к его вечному напряжению, к вою сирен, к военным действиям. Прожить это ещё раз? Снова та же пластинка? Не знаю. Сейчас цель — другая.

Иду к общаге второй раз.

Узнать, где живут девчонки из педагогического, — не проблема. Проблема — вахтёрша. Монумент советской бдительности в халате и с ключами. Таких не берут измором. Завести разговор с девчонками возле общаги тоже не вышло: был послан, причём в грубой форме, но красиво. Сразу видно — девчонки русским языком владеют в совершенстве, хоть и учат иностранный.

Стою у входа, думаю о своём. Через полчаса нарисовались двое.

Один длинный и унылый — из тех, кого природа вытянула вверх, но забыла наполнить. Второй — сбитый, компактный, лицо наглое, взгляд тяжёлый. Кулаки в цыпках. Постарше меня, может, после армии. Местный первый парень на деревне. Длинный — его верный Санчо Панса.

— Здоро́во. Чё здесь ошиваешься?

Ещё один носитель языка.

— А кто спрашивает? — я посмотрел ему прямо в глаза.

Прямой взгляд таких бесит — они привыкли, что глаза опускают первыми.

— Я-то живу здесь, — процедил он, сокращая дистанцию. — А вот ты чё здесь делаешь?

— Ну и живи себе, чего хотел, — я смотрю спокойно, глаз не отвожу.

Я ему не понятен. И поймал себя на мысли: лет через семь этот крепкий мальчик с теми же сбитыми кулаками нарвётся где-нибудь на торчка с заточкой — и домой больше не вернётся. А пока — эпоха понятий и кулаков. Альфы в песочнице.

— Ладно, бывай, — он тянет руку.

Не просто так тянет. Это дворовая ловушка — проверить на вшивость. Нарываться не хочу: если драка — всё пойдёт прахом. Надо замять.

Протягиваю руку. Пакет сбрасываю на снег — пусть лежит, лучше так, чем в каше. И тут же мою ладонь зажимает как в тисках. Пальцы затрещали. Здоровый, чёрт.

— Руку отпусти.

Тяну на себя — он вроде отпускает, но тут же перехватывает жёстче. Детский сад «штаны на лямках».

Ты сам этого хотел.

Когда в прошлой жизни кикбоксинг надоел по причине вечно отбитой головы и ног, я пошёл на крав-мага. Лет двадцать ходил. Раз в неделю — но с привычкой вбивать приёмы в подкорку до полного автоматизма.

Крав-мага — это не спорт. Минимум движений, максимум вреда, уйти живым. Никаких красивых стоек. Только задача.

Разворот спиной. Захваченную руку сгибаю и поднимаю высоко — рычаг. Доворачиваю корпусом, второй рукой беру его локоть на излом и тяну.

— А-а-а! Твою мать!

На освободившемся движении — основанием ладони в кадык. Парень синеет, хватает ртом воздух. Подлетаю к длинному, бью головой в переносицу. Тот садится на задницу и хлопает глазами, не понимая, откуда прилетело.

Хватаю пакет — и бегу.

…Я стоял у ворот парка «Динамо», и авоська в руке казалась неподъёмной.

Бежать с двумя коробками «Птичьего молока» — это, конечно, зрелище. В голове, как в испорченном калейдоскопе, мешалось всё сразу: холодный расчёт, мышечная память двадцати лет крав-маги — и скулёж пятнадцатилетнего пацана, у которого отобрали первую любовь. Малой внутри совсем закис. Вспомнил, как с Лилей тут целовались — и поплыл.

И я его понимаю. Сам хочу обратно — в свой 20..6-й. В уютную старость, где всё понятно. Просто обнять своих — и больше ничего не надо.

А вместо этого — стою в восемьдесят пятом, кулаки сбитые костяшки. И «Птичье молоко» в авоське. Вроде и адреналин зашкаливает, а настроение не к черту.

Последние лет пять в той, верхней жизни я много читал по психологии. Не ради диплома — ради выживания. Чтобы кукушка не съехала от избытка денег. Да и понять хотелось — не только как тело работает, но и как душа. Со временем втянулся.

И вот сейчас, стоя в сугробе с помятой авоськой, мне почему-то вспомнилась Мелани Кляйн. Была такая дама, психоаналитик. Умная, неудобная.

Она говорила, что человек всю жизнь мечется между двумя состояниями — и не важно, пятнадцать ему или семьдесят шесть.

Первое — когда мир чётко делится на хорошее и плохое. Хорошее — это я там, в будущем: умный, состоявшийся, знаю биржу, умею драться. Плохое — это здесь: Хабаровск, мороз, гопники, тело пятнадцатилетнего и английский, которого нет. Я сейчас, как капризный младенец, хочу взять хорошее из будущего и прикрыться им от плохого настоящего.

Кляйн называла это параноидно-шизоидной позицией. Звучит страшно, но по сути — обычное нытьё с умным названием.

Второе — когда до тебя наконец доходит: мир не чёрно-белый. Что тот старик в семьдесят шесть и этот пацан с авоськой — один и тот же человек. Что Лиля не ангел и не предательница, а просто девчонка в сложной ситуации. Что Хабаровск восемьдесят пятого — не тюрьма и не командировка. Это жизнь. Моя жизнь.

Кляйн называла это депрессивной позицией. Не потому что грустно — а потому что ты наконец видишь реальность без розовых стёкол и без чёрных. Просто видишь.

Пока я не соберу себя в кучу и не приму это время как часть себя — а не как временный глюк, который скоро закончится, — я буду совершать одни и те же ошибки. Снова и снова. Это, собственно, и происходило все последние недели.