К этой яме нужно быть готовым.

И готовиться надо сейчас. Пока тихо. Пока вокруг ещё звучит Modern Talking, ходят трамваи по расписанию, и люди верят, что государство их накормит, выучит, похоронит.

Я встал, подошёл к окну.

Весна идёт. Хочет она того или нет.

Я постоял минуту, глядя на луну, на тени, на пустой двор. Потом вернулся к табуретке, сел, положил руки на стол и стал думать — методично, без паники, как думают люди, которые уже всё прожили один раз и знают цену суете.

Первое. Деньги.

Копить рубли — идиотизм, они сгорят дважды: в 91-м и в 98-м. Копить товары — глупо, они либо испортятся, либо обесценятся. Копить золото — можно, но мало и тяжело. Копить валюту — реально, но её негде взять законно и негде держать безопасно. Значит, нужны каналы: доступ к импорту, к обмену, к людям, у которых уже есть. Влад — первая точка. Не единственная и не главная. Просто первая. Посмотрим, что будет. Не торопить. Не жадничать. Не показывать, что это важно.Но надо сбрасывать валюту за бугор. Биржа это вариант .

Второе. Английский.

Язык — это не образование, это инструмент. К 91-му он должен быть рабочим. Не школьным, на уровне ,рабочим — чтобы вести переговоры, читать контракты, понимать техническую документацию. В 91-м в этот язык хлынут все, у кого есть голова. Кто придёт уже готовым — получит фору в годы. Кто начнёт учить тогда — будет вечно вторым.

Третье. Здоровье.

Тело — единственный актив, который нельзя купить за деньги. Ни за какие. Гиря, бокс, режим, сон, еда. Не фанатизм — дисциплина. Разница принципиальная. Фанатизм ломает. Дисциплина строит. В девяностые здоровье понадобится не для марафонов. Для того, чтобы выдерживать стресс, не спать трое суток, когда надо, и не сломаться. Выдержать — значит выжить.

Четвёртое. Люди.

Влад — один. Федя — другой. Олег — третий. Каждый из них что-то умеет или что-то имеет. Пока непонятно — что именно понадобится и от кого. Но связи — это не дружба. Это инфраструктура. Дружба — это для души. Инфраструктура — для дела.

Пятое. Не сгореть.

Самое трудное. Самое важное.

Малой внутри — он имеет право на жизнь. Он имеет право на то, чтобы влюбиться, поссориться, помириться, напиться с пацанами, прогулять первый урок, получить двойку, поцеловать Лену на остановке, ревновать к Арсену, мечтать о глупом. Он — не ресурс. Не инструмент. Не биологическая оболочка для моего опыта.

Если я задавлю его — весь этот план не стоит ничего. Я просто проживу вторую жизнь так же, как первую: в вечной гонке, в вечном «ещё чуть-чуть — и выдохну», в вечном откладывании жизни на потом. А потом наступит момент, когда я снова проснусь в семьдесят лет на больничной койке, и пойму, что опять не жил. Только считал.

Я — не тюремщик. Не надзиратель.

Моя задача — не прожить его жизнь за него, а помочь ему пройти через то, через что я уже прошёл, с открытыми глазами. Чтобы он остался собой. Чтобы в нём осталось то, чего во мне уже не было к концу первой жизни — живость, наивность, способность удивляться, верить, надеяться.

Это труднее, чем заработать все деньги мира. Но без этого всё остальное — бессмысленно.

Я сидел посмотрел на часы.

Начало четвёртого.

Завтра — школа, английский, тренировка. Нормальный день семнадцатилетнего пацана. С гирей в углу, с Леной, которая утром позвонит и, может быть, даже извинится, с Федькой, с синяком на скуле, с учебником по алгебре, который так и не выучен.

Нормальный день.

Я встал, ополоснул лицо холодной водой прямо над раковиной, вытерся краем полотенца. Постоял секунду, глядя в зеркало над мойкой. Оттуда смотрел семнадцатилетний парень с синяком на скуле, с тёмными глазами, в которых сидели два человека одновременно. Оба молчали.

Пошёл обратно в комнату. Лёг. Закрыл глаза.

Кошмары не вернулись.

Твою мать, расслабился совсем.

Совершенно вылетело из головы, что бабушка уехала к тётке, и будить меня будет некому. Младший брат — судя по всему, встал, тихо оделся и свалил в школу, даже не толкнул. Вот же мелкий засранец.

Я бы его, конечно, в «той» жизни дал бы подзатыльник за это , а в этой — ещё даже не знаю, с какой стороны к нему подступиться. В «той» мы сошлись только когда оба повзрослели. Виделись по праздникам, созванивались раз в месяц, говорили ни о чём — так, для галочки. Нормально. Но далеко. Надо исправлять. Только непонятно — с чего. Ему девять лет, он живёт своим миром, я — своим. Точки входа пока не вижу.

Проснулся только когда входная дверь гулко хлопнула. Глянул на часы — утро было безнадежно потеряно. Ни английский повторить, ни отжаться. Чёрт. И почему не поставил будильник?

Хотя — понятно почему. Пришёл поздно. Полночи кошмары мучили. Лёг под утро.

Ладно. Лишний час сна — тоже ресурс. Злиться на себя смысла нет. Зафиксировал, идём дальше.

Наскоро бухнул в тарелку вчерашней гречки, залил холодным молоком, закинул сверху три пирожка с рисом, яйцом и луком — бабуля напекла. Умница.

Сверяясь с расписанием, начал кидать книжки в дипломат. Уродский пластиковый сундук — не сумка, а портативный гроб для учебников. Но свои плюсы есть: книги лежат ровно, не мнутся, тетради не рвутся.

Открыл ящик, где заначка и домашние тетради.

И наткнулся взглядом на пачку японских фломастеров.

Двадцать четыре цвета. Прозрачный пластиковый пенал. Яркая переливчатая вставка — радуга над горой Фудзи, мелкие буквы, которые я не читаю, но которые всегда казались красивыми.

Привет из прошлого.

Я помнил, как их покупал. В «той» жизни полгода экономил на школьных обедах — брал только стакан компота и булочку за три копейки, остальное откладывал. Хотел подарить Ленке на 8 Марта. Продумывал, как скажу, что именно скажу. Репетировал перед зеркалом — дурак малолетний.

Потом постеснялся. Засунул с глаз подальше. 8 Марта прошло. Ленка получила от кого-то гвоздики и ни о чём не догадалась.

Я усмехнулся своей тогдашней наивности. Тогда казалось, что самое страшное в жизни — это не суметь подарить фломастеры.

Закинул пачку в дипломат. Пригодятся. У нас с Ленкой теперь совсем другой разговор.

Вылетел из подъезда, завернул за угол на полном ходу — и чуть не сбил её.

Ленка стояла, нахохлившись, как замёрзший воробей.

— Ну ты и спать, Пахомов! — буркнула она вместо приветствия. — Брат твой ещё минут десять назад прошёл.

Мордашка у неё была помятая, но выглядела она всё равно неплохо. Благородная бледность шла ей — придавала какую-то драматическую утончённость,

— Здорово, алкоголик, — усмехнулся я. — Если совсем плохо — можем подняться. Родителей нет, похмелю по-быстрому.

Ленка позеленела. Замотала головой так интенсивно, будто я предложил ей прыгнуть с крыши.

— Понял, — кивнул я, шагая в сторону школы. — Вчерашний коктейль — штука убойная. Башка трещит, сам чувствую. Но утро есть утро. Цена, Лен. Как и всё остальное в жизни.

— Слушай, Пахомов, не борзей! — Ленка резко остановилась, набрав в грудь воздуха. — Если я вчера и... и если я тут стою как дура и тебя жду — это ещё ничего не значит!

Я смотрел на неё и невольно улыбался. Красивые девчонки никогда не извиняются первыми. Зачем, если мир и так подстраивается. До поры.

— Так, Лен, опаздываем. Если что хотела сказать — говори. Или пошли уже.

— Да пошёл ты, Пахомов!

Она развернулась и бодро зашагала к школе.

Я перешёл дорогу и пошёл параллельно — по другому тротуару, на расстоянии.Зачем объяснять.

— Пахомов, ты чего так медленно тащишься?

Я обернулся.

Юля. Та самая, которая в своё время просветила меня насчёт англичанки- репетитора .

Догоняла меня мелкими быстрыми шажками, портфель подпрыгивал на плече. Щёки розовые от холода, очки слегка запотели — только что из тепла.