Меня накрыло полным дежавю. Зал бокса. Место, где в детстве я набил кучу шишек — и физических, и тех, что поглубже. Годами потом заставлял себя лезть в драки в той, прошлой жизни, лишь бы заглушить стыд поражения и страх. Самоедство от раненого самолюбия — оно страшнее синяков. Гораздо страшнее.

Я шагнул внутрь. Скрип половиц прозвучал как гонг. Назад дороги не было.

Тренера я нашёл в его каморке — прошёл через весь зал, не спрашивая разрешения.

Дмитрий Игоревич сидел за столом — невысокий, сухой, со сгорбленными плечами. Тяжёлый взгляд из-под кустистых, низко нависших бровей сверлил меня насквозь. Старый коршун, который уже не летает, но всё видит. И всё помнит.

— Чего пришёл, Пахомов?

Голос скрипучий, как несмазанные петли.

Я помнил этот голос. В шестом классе я уже топтал эти маты. У меня даже получалось — пока на первых же серьёзных соревнованиях мне не настучали по кумполу так, что по дороге домой я дважды блевал прямо в сугроб. Сотрясение. После этого я сломался. Струсил. Пропускал тренировки, прятался от его звонков отцу, а когда через полгода всё-таки приплёлся в зал — он просто выставил меня за дверь. Молча.

И вот теперь перед ним стоял я — нелепое дитя под метр девяносто, с руками-палочками и огромным грузом прошлого за спиной.

— Дмитрий Игоревич, — я включил «старика» внутри себя. Тот ровный, чуть усталый тон человека, которому больше нечего доказывать. — Я не драться пришёл. И не физкультурой заниматься.

Ему было за шестьдесят. Он видел тысячи таких, как я. Нужно было бить в самую суть.

— Я боюсь, — сказал я прямо. — Боюсь драться. И это главное.

Брови тренера дрогнули. В боксёрском зале такие признания — либо приговор, либо неслыханная наглость.

— Исповедоваться решил, Пахомов? — он усмехнулся, но в глазах мелькнул интерес. — Зал — не церковь. Боишься — иди на шахматы, там по голове не бьют. Тебе шестнадцать скоро, а ты мне сопли жуёшь.

Вот видишь, — заканючил малолетка внутри. — Я же говорил. Уходи. Ну его.

Знакомое чувство. Отступить сейчас, попробовать «позже», когда будешь готов. Только это «позже» никогда не наступало.

Нет, — ответил я. — Сиди тихо.

— Именно потому, что шестнадцать, я здесь, — я выдержал взгляд коршуна. — Вы же сами говорили: бокс мужика лепит. А из меня что вылепилось? Трус с ростом гренадера? Я хочу этот страх выжечь. Не ради медалей. Ради того, чтобы в зеркало смотреть не противно было.

— Красиво поёшь, — старик сузил глаза, меряя меня взглядом как дефектную деталь. — Группа шестнадцатилеток тебя на запчасти разберёт. Ты для них — мешок ростовой, не более. А к четырнадцатилетним я тебя не пущу — ты им одним джебом шеи переломаешь, если случайно попадёшь. Куда мне тебя девать? В кладовку к мячам?

— Куда угодно, — отрезал я. — Дайте угол и скакалку. Я буду пахать в два раза больше остальных. Просто дайте шанс перешагнуть через тот мой побег.

Дмитрий Игоревич молчал долго. В зале гулко ухнул тяжёлый мешок. Кто-то выдохнул на резком ударе: «Ху!». Малолетка внутри притих — почувствовал, что этот момент важнее всего остального за сегодня.

— Страх выжечь, говоришь? — тренер шагнул вплотную. От него исходила сухая, жилистая сила — без демонстрации. — Знаешь, Пахомов, в боксе не тот смелый, кто не боится. Таких дураков быстро выносят. Смелый тот, кто со страхом под мышкой на ринг лезет.

Он ткнул сухим пальцем мне в грудь — прямо в область сердца.

— Значит так. Месяц ОФП в углу. К снарядам не подпускаю. Будешь прыгать, пока ноги не отвалятся, и падать в упоре лёжа, пока пол не пропотеет. Сбежишь или опоздаешь хоть раз — обратной дороги не будет. Понял, «гренадер»?

— Понял.

— Форма есть? — он глянул на мои кеды. — Завтра в шесть. В зале ты — никто.

Я кивнул, развернулся и пошёл к выходу.

Злость на Ленку, на Армена, на весь этот бесконечный февральский день — немного затихла. Сейчас меня снова ткнули мордой в реальность. Занимайся я тогда, в шестом классе, не брось — сейчас был бы уже на уровне. А теперь второй раз в первый класс. Унизительно? Да. Но честная сделка. Куда честнее, чем квадратные корни и дешёвые драмы у подъезда. Здесь всё зависело только от меня.

— Ну и зачем это было нужно? — буркнул малолетка. Уже тише. Уже без прежней колючей уверенности.

— Затем, — ответил я, — что через пять лет начнётся такое, что страх перед рингом покажется детским садом. И я хочу, чтобы ты был готов. Чтобы мы оба были готовы.

Он помолчал. Переварил это «мы».

— Ладно, — сказал он наконец. — Но скакалка — это тяжело. У нас же ноги как спички.

— Да, — согласился я, толкая выходную дверь. — Завтра будет больно.

В полумраке фойе стояли они. Армен и Ленка. Обнимались — так просто, так естественно, будто и не было той безобразной сцены у подъезда. Будто я вообще не существовал в этом уравнении.

Злость вспыхнула с такой силой, что в глазах на мгновение потемнело.

Моё взрослое сознание смотрело на эту картину спокойно: девочка, мальчик, гормоны, помирились, бывает. Но малолетка взвился.

— Она меня использовала!

— Да. Использовала. Пройдёт.

— Она даже не посмотрела в мою сторону! Я для неё — пустое место!

— Знаю.

— Так всегда! Всегда так! Я никому не нужен просто так, без пользы — никому!

Я с силой толкнул дверь и вышел на мороз, не глядя на них.

Хабаровск в феврале ночью — не город. Другая планета, где всё живое попряталось по щелям, а остались только ветер, лёд и тусклые жёлтые пятна в окнах. Я стоял на крыльце и дышал — медленно, пытаясь поймать ритм.

Через стекло фойе было видно, как Ленка пошла к лестнице — наверх, откуда едва слышно доносилось дребезжащее пианино. А Армен свернул направо, в сторону застеклённого коридора, ведущего к борцовскому залу.

Ну конечно. Вольник.

И вот тут меня накрыло. Не злостью — чем-то другим, из самого тёмного угла памяти. Из того будущего, которое я уже прожил.

Тесная каморка. Прокуренная, пропахшая дешёвым кофе и оружейным маслом. Девяностые. Я сижу и жду, когда поедем на разборку. Напротив — парень, скуластый, простой. Методично, без суеты чистит пистолет. Глянул на меня, криво улыбнулся:

— Не ссы, Игорёк. Решают не захваты, а гранаты.

Эта фраза тогда прозвучала как приговор.

Сейчас, глядя в спину Армену, я услышал её снова.

Я смотрел на этого пацана — широкие плечи, пружинистая походка, хозяин жизни — и видел в нём не врага. Живую мишень. Он шёл тренировать броски, не зная, что мир, где броски что-то значат, доживает последние годы. Такие крепкие ребята в девяностые первыми ловили маслину — потому что привыкли к честным захватам, а железо правил честной игры не знает.

Это понимание было как яд. И самое страшное — не то, что я это знал. Страшно было то, что мне почти не было его жаль.

Вот это уже плохо, сказал я себе. Вот это — настоящая проблема.

Не страх перед рингом. Это лечится скакалкой. Страшно, когда начинаешь смотреть на живых людей как на покойников из чужого будущего. Когда мудрость выжившего и злость обиженного подростка варятся в одном котле — из этого получается не сила. Получается жестокость.

Я тряхнул головой, прогоняя запах оружейного масла.

— Нет, — сказал я вслух. — Не сейчас.

Сейчас февраль восемьдесят пятого. И мне нужно научиться прыгать через скакалку — чтобы не быть тем бледным парнем в каморке, за которого «впрягаются». Чтобы решать самому.

Третий внутри — тот, со злой улыбкой и чистым пистолетом — никуда не ушёл. Он просто ждал. И это, наверное, было страшнее всего остального за этот день.

Ветер с Амура ударил в лицо. Я поднял воротник и пошёл домой.

Завтра в шесть. Форма. Кеды. Месяц в углу.

Начнём с этого.

Мощный «Порше» летел по шестиполосной магистрали в сторону элитного поселка. Район вилл, закрытых клубов и безупречного отдыха. Мотор басовито, по-хозяйски гудел, а стрелка спидометра уверенно приближалась к критической отметке. Но трем парням и двум девушкам в салоне было плевать на правила и физику. Впереди их ждал уикенд, изысканное вино, бассейн и жаркие ночи, которые никогда не кончаются.