Мать бросилась ко мне. Я мягко остановил её.

— Ма. Всё нормально. Я сам виноват. Я был с ней. Не сегодня — раньше. Она шестнадцать, я знал. Так что — сам.

Мать смотрела на меня с тем выражением, которое бывает, когда ребёнок вдруг говорит как взрослый — и это одновременно хорошо и как-то неправильно. Как будто ты ждал этого момента — а он пришёл не вовремя и совсем не так.

— Но они не имели права так приходить…

— Они родители, мама. Они имели право. Просто решили неправильно.

Она молчала. Я смотрел на неё.

«Да, мама. Сын уже вырос. Просто ты не заметила».

Я прошёл в ванную и закрыл за собой дверь. Первый раз за этот вечер — закрытая дверь. Тишина. Только моя.

Включил воду. Встал под холодную — горячей ждать не было сил. Потом горячая пошла, и я просто стоял. Нужно было смыть с себя этот день. Тренировку. Кровь на снегу у кинотеатра. Удар под дых от дяди Серёжи. Взгляд Лили у двери. И эту правду — грязную, простую, которую она держала всё лето.

Вода смывала внешнее. Внутреннее — нет.

Я стоял и думал. Медленно, без спешки — первый раз за день у меня было время думать по-настоящему.

Урок был простой. Не про Лилю — про себя.

Есть такое заблуждение насчёт опыта. Что он защищает. Что если ты уже прожил одну жизнь, то во второй будешь умнее, спокойнее, защищённее. Что знание — это броня.

Это правда — но только частично.

Опыт работает там, где есть время подумать. Там, где ситуация разворачивается медленно и у тебя есть секунда-другая, чтобы остановиться. Именно тогда годы превращаются в преимущество. Ты видишь дальше. Ты не паникуешь там, где другие теряют голову. Ты знаешь, чем обычно заканчиваются такие истории.

Но есть другая зона. Там, где тело работает раньше головы. Там, где гормоны, рефлексы, инстинкты пятнадцатилетнего принимают решение раньше, чем ты успел осознать, что вообще принимается решение. В этой зоне опыт — не броня. Это зритель. Который смотрит, как тело делает что-то, и думает: ну вот, снова.

С Лилей было именно так. Я знал, что она молодая. Я знал, что у неё серьёзный отец. Я знал, что такие истории редко заканчиваются просто. Я всё это знал — и всё равно пошёл. Потому что пятнадцатилетнее тело не спрашивает разрешения у головы. Оно просто идёт.

Вот в чём настоящая ловушка попадания, о которой не пишут в книгах. В книгах герой получает второй шанс — и сразу всё делает правильно. Потому что он знает будущее. Потому что он мудрый. Потому что теперь-то уж точно.

На деле — нет. На деле ты получаешь сознание взрослого в теле подростка. И это тело живёт по своим законам. Оно хочет то, что хотело тогда. Оно реагирует так, как реагировало тогда. Оно устроено иначе, чем тело в семьдесят шесть, — другая химия, другой темп, другая пропускная способность между «я понимаю» и «я делаю».

Знание будущего — это не кнопка «исправить всё». Это просто информация. А информация работает только тогда, когда у тебя есть момент её применить. С Лилей момента не было. Точнее — был. Много раз. Я просто не останавливался достаточно долго, чтобы его использовать.

Есть ещё одна вещь. Более неприятная.

Знание будущего не меняет характер. Я в той жизни был человеком, который умел работать. Умел думать. Умел держать себя в руках там, где это было выгодно. Но я также был человеком, который умел не думать. Который мог сделать что-то, зная, что это не самое умное решение, — и сделать всё равно. Просто потому что хотелось.

Это не изменилось. Это не уйдёт само. Это — часть меня.

И единственный способ с этим работать — знать об этом. Не притворяться, что этого нет. Не говорить себе «теперь я другой». А просто держать в голове: вот здесь ты уязвим. Вот здесь тебя поведёт. Вот здесь — стоп.

Вода стала холоднее. Я выключил. Постоял в тишине.

Бок болел — где дядя попал. Хороший был удар. Чистый. Профессиональный. Я запомню дядю Серёжу. Не из злости — просто как факт. Такие люди обычно сами помнят тех, кто не сломался при первом давлении. Это может быть плохо. А может — и нет. Посмотрим.

Я вытерся, оделся. Вышел из ванной. В коридоре было тихо. Мать, видимо, ушла к себе. Бабушка — тоже.

Я зашёл в комнату, сел за стол, открыл учебник химии.

Валентность — это способность атома образовывать химические связи.

Полезная вещь — валентность. Надо было знать её ещё утром.

Вылетаю с тренировки.

Странно, но Снежная королева, кажется, начинает нас покидать. Воздух впервые не кажется резко холодным, не обжигает лёгкие. Даже шубу не застегиваю, и шарф висит свободно.

Прошла неделя после скандала, и, как ни странно, всё затихло. Игорь, конечно, помучил меня своими завываниями в духе «умчалась навеки Мальвина моя» — но не сильно. Времени на страдания просто не было. Тренировки, учёба, английский. Всё расписано по часам, и в этом расписании для тоски не осталось щели. Может, оно и к лучшему. А может, я просто научился задвигать неудобное на потом — и потом оно вернётся, как всегда возвращается.

В ящике стола, заваленные книгами, лежат три бутылки «Агдама». Сегодня они должны конвертироваться в три пласта шоколада с орехами — чертовски вкусная вещь, зараза, — и пять коробок конфет. Кузьмич вынесет всё это за территорию, в мёртвую зону между заводами. Дальше — мои проблемы. Кажется, смена слесарей или грузчиков будет в глубоком ауте, ну да ладно — это не моя забота. Моя смена только завтра.

Забегаю в магазин «Овощи-фрукты». Продавщица, завидев меня, манит в коридор:

— Скоро машина придёт, венгерские компоты. Поможешь? Пятёрка и две банки. Согласен?

Киваю.

Удачно зашёл. Компот — домой, а пятёрку распределим: две «Чашмы», изделия узбекского винпрома, по два рубля, и рубль на личные расходы. Не густо, зато свои.

Через два часа, вытирая пот и разглядывая отбитые пальцы — разгрузка дело суровое, — я выхожу обратно на улицу. Пахомыч-грузчик к концу был уже на полном автопилоте, как тень Гамлета.Пришлось самому разгружать. Но итог приятный — разгрузил, наехал, получил три банки вместо двух.

Немного, но всё в копилку.

Иду и думаю: а чего я лечу? На сегодня вроде всё. После полутора месяцев дикого холода погода стала походить на нормальную зиму, а не на кадры из фильма про ледниковый период. Можно просто идти.

Прямо у выхода из проулка стоит «восьмёрка». Вишнёвого цвета, лакированная, она выглядит здесь как пришелец из будущего. ВАЗ-2108 только-только начали выпускать — с конца восемьдесят четвёртого, — и для большинства это «зубило», символ достатка. Для меня — предвестник тех самых девяностых.

Мысль о том, что они на подходе, подстёгивает покруче любых гешефтов.

Только вот досада: моя «база данных» имеет огромную прореху. Про рынки, акции, взлёты и падения я знаю всё начиная с девяносто девятого — крах доткомов, ипотечный кризис две тысячи восьмого (вот где был настоящий обвал, а не детский сад восемьдесят седьмого), крипта. А что было до этого — почти ничего. Я никогда не интересовался биржей концом восьмидесятых- девяностых. Зачем? Валюта была в дефиците , да и не думал что плотно сяду на рынок.

Я знаю, что в октябре восемьдесят седьмого будет «Чёрный понедельник» — Доу-Джонс рухнет на двадцать два процента за день. На этом можно было бы поднять состояние, сыграв на понижение. Теоретически.

Практически — никак.

В восемьдесят пятом нет интернета. Чтобы выйти на западных биржевиков, нужно бежать на главпочтамт, заказывать международные переговоры, иметь счета в иностранных банках. Для пацана из Хабаровска это ненаучная фантастика. И даже если бы был выход — играть на бирже надо не рублями и не шоколадом, а валютой. Много валюты. А за валютные операции сейчас уезжают по этапу всерьёз и надолго.

Значит, стратегия другая. Сейчас я не Уолл-стрит. Сейчас я — первичное накопление. Собирать то, что не обесценится или быстро конвертируется. Заводить связи — И главное — дожить. Дожить до двухтысячных в здравом уме и с твёрдой валютой в кармане. А там я уже не пропущу ни одного ралли.