А сколько таких сгорело в девяностых.

Неплохих. Не глупых. Просто — других. Воспитанных в логике, которая вдруг перестала работать. Они верили в государство, в стабильность, в то, что если вести себя правильно — жизнь будет правильной в ответ. Не успели переключиться. Не потому что не хотели — просто не знали, что переключаться надо. Что правила изменились. Что рынок — это не абстракция из газеты, а новый бог, и у него нет снисхождения к тем, кто не успел.

Ей будет тридцать, когда наступят нулевые и да снова будет нужны красивые и умные деловые женщины. Ещё не поздно. Но уже будут наступать на пятки — другие. Моложе, жёстче, без незамутнённой веры в то, что мир устроен справедливо. Эти верили только в себя, в скорость и в то, что кто не успел — тот опоздал. Без злобы. Просто — факт.

— Это больно, — сказал я.

Она замолчала, обхватив чашку тонкими пальцами.

Пауза затянулась. Кран капал. Телевизор бубнил за стеной.

— Лен. Если снова — что б ревновал, лез не в своё дело — не ко мне. Ладно? У меня вон математика не выученная, на работу скоро собираться, тренировки, соревнования на носу — чёрт бы их побрал.

Она подняла голову. Из каскада чёрных волос — огромные глазищи, в которых ещё стояли слёзы. Смотрела на меня секунду. Две. Потом что-то в лице переключилось.

— Так что молчишь? Давай, я помогу.

Вот же святая простота.

— Лен, я сам должен—

— Да заткнись, Пахомов. Давай учебник.

Я посмотрел на неё. Потом на учебник. Потом снова на неё.

— Не. Эта не сгорит, — усмехнулся я.

— Ну хорошо. Тогда с меня кино.

— Договорились.

Математика шла туго. Не потому что сложно — просто Лена объясняла так, будто читала лекцию в Политехническом. С выражением лица человека, которому очевидно всё.

— Стой, стой, — я поднял руку. — Ты сейчас сказала «очевидно».

— Ну.

— Лен. Мне не очевидно.

— Пахомов, это же элементарно.

— Ага. Элементарно. Как таблица Менделеева.

Она закатила глаза с таким чувством, будто страдает за всё человечество сразу. Потом взяла карандаш и начала заново — медленнее, с нажимом, как говорят с очень маленькими детьми.

— Вот. Видишь?

— Теперь вижу.

— Всегда бы так.

— Всегда бы ты не выпендривалась — давно бы увидел.

Она швырнула в меня ластиком. Промахнулась. Сделала вид, что так и задумывалось.

Где-то к девятому примеру математика сдалась. Я закрыл тетрадь с ощущением лёгкой победы над системой.

— Слушай, — сказала Лена, подпирая щёку кулаком. — А ты слышал про фильм? «Ох уж эта наука».

— Слышал. Два придурка собрали женщину на компьютере.

Она медленно повернула голову.

— А ты где смотрел? Он же только вышел. Арсен обещал кассету достать — говорит, только-только появилась.

— Не у одного Арсена папа с подвязками.

Секунда. Она смотрела на меня по-другому. Не как на «странного Пахомова». Как на человека, про которого она, оказывается, чего-то не знала.

— Расскажи.

— Нет.

— Почему?

— Потому что тебе Арсен кассету принесёт. Вот пусть и рассказывает. Если сам поймёт.

Она фыркнула. Но не обиделась — уголок губ дёрнулся вверх.

— Вредный ты.

— Ага.

Пауза. Она крутила в пальцах ластик, разглядывая его так, будто там написано что-то важное. Уходить не хотелось — это было видно. Дома её ждал Арсен с разбором полётов. Здесь — тишина, чай и парень, который не пытается её ни завоевать, ни подчинить.

— Ладно, — сказал я. — Хочешь расскажу кое-что получше кино?

— Что.

— Книгу.

Она скривилась.

— Пахомов, я тебе не пятиклассница. «Три мушкетёра» я в десятом читала.

— Я не про мушкетёров.

— А про что?

Я помолчал. Подумал — стоит ли. Потом решил: стоит. Пусть зацепит. У неё впереди длинный вечер и короткая ночь, и пусть лучше в голове крутится это, чем Арсен со своими требованиями.

— Представь, — сказал я. — Человек просыпается в больнице. Ноги переломаны. Память — чистый лист. Он не помнит, как его зовут, откуда он, что с ним случилось. Только одно: кто-то очень старался, чтобы он не очнулся.

Лена замерла. Ластик остановился.

— И что.

— И он начинает собирать себя обратно. По кусочкам. Сбегает из больницы, находит сестру — которая, оказывается, его ненавидит. Узнаёт, что у него восемь братьев и четыре сестры. Что отец — король. Что трон пустой. И что каждый из них — каждый — готов перегрызть остальным горло, чтоб сесть на этот трон.

— Это что, сказка?

— Это Желязны. Американец. «Девять принцев Амбера».

— Не слышала.

— И не услышишь. Официально её нет. Перевод ходит в машинописи.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Теперь уже без иронии, без защиты. Просто смотрела — как смотрят, когда пытаются понять, кто перед тобой на самом деле.

— Рассказывай.

И я рассказывал. Про Амбер — единственный истинный город, по отношению к которому все остальные миры только Отражения. Про Карты — колоду, где каждый принц нарисован, и через карту можно с ним связаться, если он захочет отозваться. Про Путь — лабиринт, пройти который может только человек королевской крови, и если не королевской — сгорит на первом шаге. Про Корвина, который вспоминает себя кусочками — и чем больше вспоминает, тем меньше ему нравится то, кем он был.

Лена слушала так, как не слушала ни математику, ни меня раньше. Подавшись вперёд, забыв про чай, забыв про Арсена, забыв, зачем вообще пришла. Иногда перебивала коротко — «а почему?», «а дальше?», «подожди, она его сестра или не сестра?». Я отвечал.

Это был другой разговор. Не тот, с которого мы начали. И не тот, который обычно бывал у неё с кем бы то ни было — я это видел по её лицу. Никто ей, кажется, раньше не рассказывал истории. Ей их предъявляли — как набор обязательных знаний. А тут — рассказывали. Для неё. Медленно. С паузами. Глядя в глаза.

Когда я дошёл до того места, где Корвин и Рэндом едут через Отражения и мир меняется за окном машины — небо, деревья, цвет травы — она тихо сказала:

— Я хочу так уметь.

— Что уметь.

— Менять. Не мир. Себя. Шагнул — и другая.

Я посмотрел на неё. Она не рисовалась. Сказала — как подумалось.

— Научишься, — сказал я. — Только цена большая.

— Какая.

— Придётся помнить, кем была до этого. И кем стала. Одновременно. Без этого — просто сбежишь, а не изменишься.

Она кивнула. Медленно. Я не уверен был, что до неё дошло — но что-то в ней сдвинулось. Маленькое. Как камешек, который ещё не лавина, но уже не неподвижность.

— Дашь почитать?

— Самиздат не даю. Но перескажу до конца. Если придёшь ещё.

— Приду.

Сказала просто. Без кокетства. Без «королевы Марго». Без расчёта, как это теперь выглядит со стороны.

Она ушла в восьмом часу. На пороге обернулась.

— Пахомов.

— А.

— Спасибо.

— За математику?

— Нет- она фыркнула - это ты мне спасибо забыл сказать.За книгу.

И закрыла дверь.

Я постоял секунду в прихожей. Телевизор за стеной бубнил про надои в Нечернозёмной зоне. Обычный вечер 1985 года. Все таки жалко что это время уходит .

вперед на тренировку.

Бах!

Удар прилетел в челюсть, и мир на секунду поплыл — всё размылось, зашумело, зал провалился куда-то вниз. Рефлексы сработали раньше мыслей. Отступил назад, перекрылся — следующие два удара глухо шлёпнули по перчаткам. Здоровый, зараза. Лупит будь здоров.

Но туп. В технике — дурень, хоть и занимается дольше меня. Ленивый. Привык, что берёт массой. Зачем думать, если можно просто давить.

Я тоже не вундеркинд. Меня подводит физика. Мышцы в этом возрасте растут медленно, я ем как не в себя, но всё уходит в рост. В прошлой жизни в пятнадцать лет уже был 190 — кости да кожа. Сейчас получше, но массы не хватает. Это факт.

Он теснит меня в угол. Я чувствую канат за спиной — и злость. Хорошую, рабочую злость, без истерики. Он давит, потому что всегда давил и всегда работало. А я здесь — случайный. Выставили меня сюда специально, чтоб убрать с доски. Понятная схема. Видел такое. Немного в других декорациях, но суть та же: неудобного — под бугая.