Он не сказал ничего.

Иногда молчание отца — это лучшее, что он может сказать.

Мы шли к машине втроём. Апрель, мокрый асфальт, теплый ветер. Мать немного отстала — что-то искала в сумке. Отец шёл рядом, плечо к плечу.

Уже у машины, когда ключ был в замке, он, не глядя на меня, сказал тихо:

— Ну, добытчик... Не подведи там.

Всё.

Больше ничего.

Я кивнул.

Отец завёл машину. Мать села рядом, я — на заднее. Поехали домой молча.

Но это было другое молчание.

Не то, с которым ехали сюда — заготовленные лекции, «где ты пропадаешь», «о чём ты вообще думаешь». А ровное, спокойное молчание людей, между которыми что-то сместилось. Не во мне — в них. Они впервые ехали со мной не как с ребёнком, которого надо контролировать и наставлять, а как с человеком, у которого есть свои дела и которому не надо объяснять очевидное.

Я смотрел в окно — на пробегающие пятиэтажки, на афишную тумбу с потёкшими буквами, на бабку с авоськой у «Универсама». На обычный апрельский Хабаровск 1985 года,с его вечерней суетой

В этой тишине я почувствовал, что с меня сняли опеку. Тихо, без слов, без официального решения. Просто перестали относиться как к подростку.

Это было важно. Не «всё, теперь свобода» — без этой мелодрамы. Просто — стало проще. Меньше будет вопросов «куда ты». Меньше «отчитайся». Меньше нужно тратить время и силы на то, чтоб доказывать каждый шаг.

А значит — больше можно делать.Через полчаса, спасибо что нет пробок,машина свернула во двор. Мать вздохнула устало и тихо. Отец молча припарковался, выключил двигатель.

Сидели секунду. Все втроём. Никто не торопился выходить

Бум! Бах! — тяжелый борец впечатал напарника в ковер, но тот, словно резиновый, тут же пружинисто вскочил и снова пошел в клинч. Я наблюдал за этим из угла зала, опершись на швабру, и чувствовал, как по спине пробегает холодок.

Нда, что-то я в своей прошлой жизни упустил. Как-то не доводилось мне выходить на спарринг с классиками или вольниками. В Израиле крав-мага — это база: удары, болевые, жесткое джиу-джитсу, бокс. Всё направлено на то, чтобы вырубить и убежать. Но вот борьба... Если такой крепыш весом под центнер вот так уронит меня на асфальт — не факт, что я вообще встану. Отработав броски, они перешли на проходы в ноги. Тут я мысленно поставил галочку: «Ладно, это я тоже умею встречать».

Я потянулся, чувствуя приятную ломоту в мышцах, и глянул на часы. До конца смены еще час. Вливание в коллектив СКА прошло, прямо скажем, на «хорошо». На меня посмотрели, оценили невозмутимый вид и решили: с одной стороны, пацан наверняка блатной, раз его сюда в шестнадцать лет устроили, а с другой — должность у меня простая: принеси-подай, иди на... не мешай. Гоняли по делу: маты перетащить, штанги протереть, сетку натянуть. За сигаретами не посылали — и на том спасибо.

Мой непосредственный босс, дядя Гриша, чью должность я так до конца и не определил (то ли второй завхоз, то ли старший техник по починке всего на свете), мужик был дельный. Потаскав с ним в субботу железо, я понял: план по ОФП я тут выполняю с лихвой. А вот с боксом выходила печаль. Два рабочих дня в библиотеке и зале аккурат выпадали на дни тренировок бокса .

Как-то я этот момент не продума— проворчал я про себя.

Деньги — это, конечно, прекрасно, но арифметика жизни складывалась криво. Час туда, час обратно — итого два часа в день в транспорте. Ладно, если брать с собой учебник английского, время можно компенсировать. Но суббота и воскресенье вылетают из обоймы напрочь. Ленка, когда я ей сказал, что наши свидания теперь под вопросом из-за работы, губы не надула, но взгляд стал подозрительно задумчивым.

Где мой положенный досуг? Где «культурный отдых»? Это, конечно, шутка, но в каждой шутке есть доля правды. Если из всех плюшек в этой затее будут только деньги, то надо срочно что-то мутить параллельно. Скоро экзамены, а там и лето. А на лето у меня планы были Наполеоновские.

Я хотел поработать где-нибудь по-серьезному месяца два. И вот как мне через три месяца заявить Антонине Павловне: «Давайте мне отпуск, я в шарашку записался»? В шарашку... в стройотряд или какую-нибудь полулегальную артель.Так еще там же очередь из мужиков на годы вперед! А я такой приду: «Здрасьте, мне шестнадцать, руками делать ни хрена не умею, но я толковый, возьмите меня».Тоже вопрос.

— Игорь, хорош ворон считать! — зычно крикнул дядя Гриша из другого конца зала. — Хватай край мата, надо зону борьбы перестилать, скоро пацаны из высшей школы придут, кости ломать будут.

Я вздохнул, покрепче перехватил швабру и пошел «вливаться» дальше. Нужно было срочно пересматривать график, иначе вместо «продвинутого будущего» я рисковал просто превратиться в очень работящего и очень уставшего советского подростка.

Через час, изрядно упахавшись, я уже собрался домой, когда ко мне подошёл дядя Гриша. — Так, герой. Нужно остаться ещё на часок. А может, и больше.

Я выпрямился, чувствуя, как ноет поясница. Ну вот они — приветы советского производства в виде неоплачиваемых переработок.

— И что это будет? Субботник? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

— В смысле — субботник? — не понял Гриша.

— В смысле — бесплатно?

Он ухмыльнулся, пряча в усах хитрую улыбку. — Ну, вроде того. Деньгами не порадую, но получишь большое человеческое «спасибо». Он выжидательно посмотрел на меня.

Соваться в новую структуру «в бочку» с первого дня — тактика сомнительная. Но я слишком хорошо помнил из той жизни, что те, кто работает за «спасибо», на этом «спасибо» и живут всю жизнь. — Если это разовая помощь, без проблем, — сказал я ровно. — А если это система — нет. — Ну, как бы да, — Гриша неопределённо повёл плечами. — Тогда — нет, дядь Гриш.

Он замер, разглядывая меня, как диковинное насекомое.

— Вот смотрю я на тебя и понять не могу. Странный ты парень

. — Странный, — подтвердил я. — Короче, в чём дело?

Гриша вздохнул и выложил карты на стол. После того как штангисты заканчивают тренировку, в зал приходят другие люди. Покруче. Железо покидать, мышцу надуть — спорт такой, «бодибилдинг» называется. Гриша произнёс слово без запинки — видать, уже привык к новой моде.

— Только если штангисты за собой всё прибирают и нам остаётся только полы помыть, то эти... короче, блатные. Кому и сколько они в конвертах заносят — непонятно, но напрягают нас. Бардак за собой оставляют, а убирать нам.

Я усмехнулся. Типичная схема: кто-то сверху кормится, низы разгребают. Времени — семь вечера. Ещё два часа — и будет девять. Домой приеду к ночи. С собой у меня были книги, можно посидеть, почитать. Бабушка заботливо закинула мне в сумку тормозок, так что с голоду не помру.

— А боксёрский зал в это время свободен? — вдруг спросил я.

— Да, пустует. А что?

Пустой зал. Большие груши. Цепи. Запах кожи и пота. Я не был в нормальном зале три недели — то есть, по этому телу, всю жизнь. А по той моей жизни — вечность. Тренироваться как положено: кикбоксинг, крав-мага. «Игорь Дмитриевич, осади. Это плохая идея», — промелькнуло в голове. В восемьдесят пятом кто увидит — реальная статья. Каратэ под запретом. Никто пока ещё толком не разбирается, чем кикбоксинг отличается от каратэ, и разбираться не будет: попался — значит, попался. И зал не подвал, зал казённый, СКА, ведомственное здание. Мало ли кто пройдёт. Сторож, дежурный по корпусу, кто угодно. Не лезь. Подожди до дома, поскачи в комнате со скакалкой, постучи по подушке. Не легло.

Я знаю, как это устроено. Я скучаю по своему. Подростку этот зал ничего не говорит — он только что научился отжиматься, ему всё равно, какие там груши. А вот я помню. И в этом и засада. Знаешь, что не надо. И всё равно идёшь.

— Договоримся так, — услышал я свой голос со стороны. — Я отрабатываю за качками. А эти два часа боксёрский зал — в моём распоряжении. По рукам? Дядя Гриша посмотрел на меня прищуренно.