— А зачем тебе?

— Боксом занимаюсь. Из-за этой работы пропускаю тренировки на следующей неделе. Жалко форму терять.

Он почесал затылок. Видно было, как в нём борются две вещи: с одной стороны — не хочется давать казённый зал пацану из школы, мало ли что; с другой — пацан исправно убирает за качками, и это для Гриши хороший вариант, нельзя его упускать. — Только смотри, — сказал он. — Зал я тебе открою — и закрою сам, когда уйдёшь. Ничего там не порть. Ничего не выноси. И чтоб тихо. У меня одни ключи на корпус, я отвечаю.

— Всё понял? — Он погрозил пальцем. — Если кто из начальства узнает, что я тебе зал отдал, мне голову снимут. Так что не светись. Стучать особо не надо. Окно во двор не отсвечивает, но всё равно.

— Всё понял, — повторил я. И ему, и себе.

— Ну, держи. — Он снял с пояса связку, нашёл нужный ключ, подмигнул. — Только запри изнутри, чтоб никто не сунулся. Вернёшь, когда выйдешь. Я в каморке буду. Я взял ключ и пошёл в боксёрский зал.

Дверь закрылась за мной с тяжёлым стуком. Я повернул ключ. Зал был большой. Высокий потолок, гулкое эхо, ряды груш на цепях. В углу — ринг с потёртым брезентом. Окна высоко под потолком выходят во двор. Свет — две лампы дневного света, остальные не горят, экономят. Хорошо, полумрак мне сейчас на руку. И — запах. Тот самый. Кожа, старый пот, мел, пыль. Я закрыл глаза. Двадцать пять лет тому вперед. Маленький зал в Акко у Йоси, потом тот клуб на Яркон, куда я ходил последние десять лет до выхода на покой. Каждый из этих залов начинался с этого запаха. Открыл глаза, мотнул головой, отгоняя сентиментальность. У нас два часа.

Я начал спокойно. За три месяца, что я хожу в зал, тело уже встало в боксёрскую базу. Нормально встало. Не как в прошлой жизни, но и подросток уже не пустой. Скакалка идёт ровно: тысячу прыжков подряд я не сделаю, но триста-четыреста — без надрыва. Стойка есть. Двойка-тройка-уклон — тело само вспоминает, потому что три месяца мы это и долбим. Прошёл скакалку. Сделал суставную. Поработал по мешку чистый бокс — четыре раунда по две минуты, как привык. Двойки, серии в корпус, уход с линии, контратака. Дыхалка школьная, молодая, садится быстрее, чем у взрослого. Это я уже знаю и принимаю. Хорошо. Ровно. Знакомо. Кулаки разогрелись, плечи легли в работу — радует. А теперь — то, ради чего я сюда лез.

В районном зале у нас бокс. Чистый, классический, советский бокс. Ноги работают только в стойке и на разрывах. Никаких ударов снизу, никаких клинчей с коленями, никакой «грязной» работы. Здесь, в пустом зале, на два часа — можно. Я переставил вес. Левая чуть глубже, корпус выше, локти ниже к корпусу. Это уже не боксёрская стойка. Это другая стойка — кикбоксёрская, с местом под «низ». И когда я её принял, я почувствовал, как внутри всколыхнулось то, что молчало три месяца. Я дома. Левый джеб для дистанции. Бах. Вошёл хорошо. Шаг. Двойка. Тоже хорошо. И — лоу-кик правой. Ровно в нижнюю треть мешка, на ту высоту, где у живого человека боковая сторона бедра. Бах. И сразу ослепляющая боль прошила голень до самого колена. Я охнул вслух. Чёрт. Я и забыл, насколько это больно в необкатанной голени. В прошлой жизни мои голени были как два железных лома, набитые тысячами ударов: каждое нервное окончание там давно умерло своей смертью лет за десять до моей пенсии. А здесь — нежная подростковая надкостница. Её никто никогда не бил. Её три месяца бокса не готовили к этому. Бокс — это вообще другой инструмент, бокс не лупит ногами по дереву.

Постоял. Опёрся ладонью о мешок. Подышал. Кость укрепляется через микротрещины. Это я знал. Я двадцать пять лет назад через это уже проходил. Каждый удар — микротравма. Тысячи микротравм — и кость становится той костью, какая была у меня в прошлой жизни. И сейчас придётся ещё раз. Заново. С нуля. «Ничего, — сказал я себе вслух в пустой зал. — Поехали потихоньку. Не спеши».

Я сделал ещё один лоу. Аккуратно. Вполсилы. Теперь больно было меньше, но было. Сделал три серии: двойка руками — лоу. Тело понимало, что от него хотят. Координация была — я в той жизни эти связки делал десятки тысяч раз, она в спинном мозге. Но каждый удар ногой — налог на эту радость. Голень платила за то, что старик вернулся в свой огород.

Перешёл к коленям. Это уже крав-мага. Вход в клинч — захват двумя руками за затылок воображаемого противника, тяну вниз, навстречу колено в корпус. Бах. Бах. Бах. Тут координации нужно меньше — здесь работает близкая дистанция и крепкий захват. Здесь тело почти всё помнит правильно. Колени крепкие, молодые, а бить ими в мешок — это не голень бить. Я отработал минут пять. Удовольствие пошло настоящее, без боли. Я уже не просто дома. Я на кухне, чайник поставил.

Потом я попробовал хай-кик. И вот тут пришло третье открытие. Растяжка позволила. Подростковая растяжка — это вообще подарок. В прошлой жизни в свои пятьдесят я уже не мог выкинуть ногу так высоко. Нога взлетела легко. Хорошо. А вот когда она пошла обратно — я не смог её собрать. То есть собрал, но коряво. Поплыл баланс. В прошлом теле этого не было. А здесь на третьем хай-кике я чуть не сел на задницу. Я остановился. Это не растяжка. И не база. Это длина рычага. У меня тело подростковое: ноги длинные относительно корпуса, центр тяжести смещён, я ещё не врос в эти пропорции. Подросток к ним привыкает по ходу, а я в это тело «упал» готовый, и оно для меня — чужие ноги и плечи. Команда «хай-кик» уходит в спинной мозг старого тела, а исполняет новое, и они немного не совпадают. Трезвая мысль, но обидная.

Я отошёл от мешка. Сел на скамью у стены. Вытер пот футболкой. В районном зале такого не вылезает — там бокс. А вот всё остальное — это для подросткового тела чужой язык, который придётся учить заново. Переучивать, как артиста, которому поставили новые зубы, и он теперь шепелявит. Год, может, полтора, чтобы голень набить и баланс собрать. Вопрос — где и когда? Я посидел минуты три. Потом встал. Сделал ещё один маленький подход — не из азарта, а из привычки никогда не уходить из зала на провале. Двойка, лоу. Двойка, лоу. Чисто, аккуратно. И ещё одна. И ещё.

— И где же ты, Пахомов, так наловчился ногами махать?

Голос прозвучал чётко. Спокойно. Без угрозы. Из-за моей спины. У меня внутри упало. Не «вздрогнуло», а именно упало. Я медленно опустил руки. Не развернулся резко — это было бы реакцией бойца и выдало бы меня окончательно. Развернулся медленно, как обычный пацан, которого застукали за чем-то нехорошим.

У входа, прислонившись к дверному косяку, стоял дядя Серёжа. Синий «Адидас», три полосы. Руки сложены на груди. Дверь за его спиной приоткрыта. И как он зашёл? У него свой ключ? Сколько он стоял — десять минут или всю серию? Прокол. Полный. Я не стал притворяться. Это было бы вторым проколом.

— Здравствуйте, — сказал я ровно. И замолчал. Он подождал секунду — не дождётся ли попытки соскочить. Не дождался. Кивнул сам себе.

— Я тебе вопрос задал, — сказал он мягко.

— Слышал.

— Отвечать собираешься? Я выдохнул. Утереть пот рукавом не стал — пусть видит, что не суечусь.

— Дядя Серёжа, — сказал я. — Я лучше промолчу.

Он смотрел на меня очень внимательно. В этом взгляде было то, чего я не ожидал: интерес. Профессиональный, оценивающий. Он прошёл в зал, подошёл к мешку, чуть качнул его.

— Техника у тебя странная, Пахомов. Грязная, прикладная. Так на ринге не бьют. Так бьют, когда хотят, чтобы противник больше не встал. В зале было слышно только тихое поскрипывание цепи

. — А ты, оказывается, с секретом. Ты понимаешь, что за такие секции по головке не гладят? Статью за каратэ ещё никто не отменял. Да и не каратэ это, — добавил он тихо.

— Ну, что, вставай в стойку. Будем тебя проверять. Он спокойно снял «тренинг». «А дядя-то накачан», — подумал я…..

….Качки оставили после себя то, что и должны были. Блины в куче, штанги на полу, два полотенца с подозрительными пятнами на скамье. В раздевалке — банановая шкурка и пустая пачка от «Marlboro». Marlboro — это сразу маркер: либо моряки, либо фарца, либо те, кому положено по чину. Я полчаса таскал их железо обратно по стойкам, пока дядя Гриша мыл пол. Ныли уже не только мышцы — ныли запястья. Тело честно отрабатывало то, к чему его не готовили.